Семнадцатого июня 1941 года начальник внешней разведки Павел Фитин поднимался в кабинет Сталина с папкой, которой сам же боялся. В ней лежала берлинская шифровка с наихудшей из вестей, о том, что вермахт вот-вот двинется на восток, а счёт шёл уже на дни.
Сталин выслушал доклад молча, прошёл к рабочему столу, повернулся к посетителям и обронил одно слово:
— Дезинформация. Можете быть свободны.
Фитин вышел встревоженный, ведь он только что поручился головой за сведения, которым вождь не поверил. До войны оставалось пять суток.
А теперь представьте, читатель, что кто-то собрал бы на одном столе все донесения, прошедшие через руки этого человека за войну. Вышла бы готовая история чужого поражения.
Точная дата нападения, план удара под Курском, расчёт немецкого горючего, тайные переговоры за спиной Москвы и решение Японии остаться в стороне — пять папок, пять просчётов фюрера, прочитанных в Москве раньше, чем он успевал их совершить.
Сам Фитин на роль главного разведчика страны походил мало. Ещё в 1938-м он правил гранки в издательстве «Сельхозгиз» (брошюры про севооборот да удои), а год спустя, тридцати одного года от роду и почти без оперативного опыта, сел в кресло, осиротевшее после большой чистки. В наркомате на новичка поглядывали с сомнением.
Зря поглядывали, как вскоре выяснилось.
Первую папку открыл агент по кличке «Старшина». Под ней скрывался немец Харро Шульце-Бойзен, обер-лейтенант (а служил он, ни много ни мало, в министерстве авиации Геринга), осведомлённый сверх всякой меры. Ещё зимой 1941-го от него шли в Москву известия.
«Дано распоряжение начать… разведывательные полёты над советской территорией», — сообщал он, а немецкие камеры уже висели над нашими рубежами, отснимая всю границу вплоть до Ленинграда. В Кремле же всё тешили себя мыслью, будто пакт с Берлином чего-то да стоил.
Шестнадцатого июня пришла шифровка, которую Фитин запомнил на всю жизнь.
«Гитлер принял окончательное решение напасть на СССР 22 июня», — так пересказывал эту шифровку сам Фитин в поздних мемуарах.
Наутро его вместе с наркомом Меркуловым и вызвали к вождю, а чем кончился тот доклад, вы уже знаете. Ради точности добавлю от себя, что в самом донесении Шульце-Бойзена (в его характеристике стояло «немец, близок нам идеологически… работает в министерстве воздушного флота и очень осведомлён») точного числа не значилось и сказано было лишь, что удар можно ждать со дня на день. А резолюцию вождь начертал такую, что в приличном тексте её не приведёшь.
В наркомате Фитин с Меркуловым устало переглянулись.
— А ну как агент всё-таки ошибся? — обронил один из них.
Фитин промолчал. Человека, приславшего донесение, он знал лично и не сомневался в нём ни на грош. Через пять суток немецкие бомбы подтвердили его правоту самым горьким образом.
Вторую папку Москве принёс Джон Кернкросс, англичанин из кембриджской пятёрки, сидевший в самом сердце британских тайн. Он служил на шифровальной службе и читал материалы «Ультра» — немецкие радиограммы, которые англичанам удавалось вскрывать в Блетчли-парке. Весной 1943-го Кернкросс одним из первых сообщил в Москву, что вермахт готовит большое летнее наступление под Курском, и переслал подробнейший план того, где и какие немецкие эскадрильи изготовились к удару.
На эту операцию, названную «Цитадель», Гитлер едва ли не молился. Накануне наступления он подбадривал войска тем, что теперь у них «лучшие танки, чем у русских», и доля правды в этом была.
Под Курск фюрер стянул больше двух тысяч машин, среди них новейшие «Тигры», «Пантеры» и самоходки «Фердинанд». Вот только Ставка уже знала, где их встречать. Шестого, седьмого и восьмого мая советская авиация прошлась по немецким аэродромам в широкой полосе от Смоленска до Азовского моря и, по советским подсчётам, вывела из строя до полутысячи самолётов. Танковый кулак рейха занесли для удара, а небо над ним стало к тому часу наполовину чужим.
Третью папку снова заполнял «Старшина», и от неё, можно сказать, тянуло бензином. Ещё в конце ноября 1941-го, когда немцы рвались к Москве, из Берлина через брюссельского радиста ушла в Центр радиограмма с холодными цифрами.
«Запасов горючего… хватит только до февраля или марта будущего года», — докладывал источник, и прибавлял, что немецкая авиация уже изрядно поредела, а вера в скорую победу у немцев выдохлась.
Вот вам и разгадка 1942 года, читатель. Гитлер повернул на юг, к кавказской нефти, потому что у его танков попросту кончалось горючее, и в Москве знали об этом ещё с прошлой осени. Майкоп немцы потом возьмут, да только скважины застанут взорванными (на их восстановление, по немецким же подсчётам, требовались месяцы, которых у рейха уже не было).
Четвёртая папка касалась союзников и оттого была самой деликатной из всех.
К концу войны в Берлине сообразили, что проиграли, и кинулись искать чёрный ход, то есть сговориться с Западом за спиной СССР. Весной 1945-го в Швейцарии американский резидент Аллен Даллес тайно встречался с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом (на Западе эту комбинацию окрестили операцией «Санрайз»), а чуть раньше доверенное лицо Риббентропа осторожно зондировало почву у англичан в Стокгольме, в доме шведского банкира Валленберга.
Откуда же про эти тайные свидания прознали в Москве?
А оттуда, что в британском МИДе пристроился ещё один человек из кембриджской пятёрки, Гай Бёрджес, через чьи руки шла переписка Лондона с посольствами по всему свету. В победном перечне советской разведки позже так и запишут: «Сорваны тайные переговоры Германии о сепаратном мире…», а заодно, если верить тому отчёту, расстроены и расчёты Черчилля с Трумэном не пустить Красную армию в Европу.
Скромностью, как видите, на Лубянке не страдали, да и оснований гордиться им хватало.
Пятую папку привезли с другого края света, и весила она едва ли не больше прочих. Осенью 1941-го, когда судьба Москвы висела на волоске, Ставку не отпускала одна забота, ударит ли в спину Япония.
Если ударит, сибирские дивизии придётся держать на востоке, и оборонять столицу станет уже нечем.
Из Токио Рихард Зорге, работавший по линии военной разведки, упрямо передавал, что на север Япония не пойдёт, что её армия и флот нацелились на Тихий океан и южные моря. То же самое, независимо от него, слал из Шанхая человек уже фитинской разведки. И когда этим донесениям в Кремле всё же поверили, с востока на запад пошли эшелоны со свежими, привычными к морозу полками, что в декабре и погнали немцев от столицы. На одной из глухих станций по дороге, должно быть, звучал нехитрый разговор.
— Слышь, браток, куда нас гонят? — солдат притопывал на морозе.
Сосед сплюнул в снег.
— Сказывают, под Москву. Там, говорят, жарко.
Зорге за свою правоту заплатил жизнью, японцы его раскрыли, и он взошёл на эшафот, а о провале токийской группы Москва узнала уже в начале 1942-го, от ещё одного своего человека в Шанхае.
Пять папок, пять предупреждений, и за каждым стоял живой человек, рисковавший головой ради чаще всего чужой ему страны.
А что же сам Фитин? Признаться, его судьба занимает меня едва ли не сильнее всех его громких побед. Человек, чья разведка переиграла спецслужбы рейха, войну закончил с орденами на груди, а вскоре после неё оказался не у дел.
В 1946-м его сняли с поста, позже и вовсе уволили без пенсии, и на долгие десятилетия имя одного из главных разведчиков попросту вычеркнули отовсюду. О Зорге сняли кино, о кембриджской пятёрке написали целые библиотеки, а тот, на чей стол ложились спецпапки, тихо доживал свой век в Москве, и редкий прохожий узнал бы его в лицо.
Вот она, служба-то разведочная, какова: чужие тайны узнаёшь раньше всех на свете, а до собственного твоего имени потомки добираются последними.