Западную и советскую мультипликацию часто любят сравнивать по касательной. Мол, и там, и там хищник бегает за жертвой, и там, и там все строится на бесконечных погонях. На первый взгляд, «Том и Джерри» Уильяма Ханны и Джозефа Барберы — это абсолютный близнец нашего «Ну, погоди!» Вячеслава Котёночкина. Кот ловит мышь, Волк ловит Зайца. Классическая формула, понятная любому ребенку на планете.
Но попробуйте показать «Ну, погоди!» современному американцу или европейцу, выросшему на диснеевской классике. Вы не увидите ожидаемого смеха. Вместо этого на лице иностранного зрителя появится легкое, а порой и довольно сильное замешательство.
Мой коллега, аниматор из Калифорнии, посмотрев несколько серий про приключения Волка и Зайца, удивленно развел руками:
— Послушай, у вас Волк… он слишком живой. Он асоциальный элемент! От него пахнет табаком, он хулиганит на улицах, у него есть биография. Кот Том — это просто кот, который выполняет свою функцию. А ваш Волк — это же чей-то сосед по коммуналке!
И в этом кроется фундаментальная разница двух культурных кодов, которую Голливуд так и не смог переварить.
Безопасный аттракцион против суровой реальности
«Том и Джерри» — это шедевр американского гэг-юмора. Но устроен он как безупречный, стерильный аттракцион. Когда Тома переезжает каток, он превращается в блин, а через секунду снова становится прежним. Когда в него прилетает динамит, он просто чернеет от копоти. Там нет настоящей боли, нет подтекста, и, главное, там нет реального мира.
Действие происходит в абстрактном, идеальном американском пригороде: зеленый газон, идеальный дом, аккуратная кухня. Персонажи лишены социального контекста. Кот ловит мышь просто потому, что так велит инстинкт.
В «Ну, погоди!» всё с точностью до наоборот. Котёночкин поместил своих героев в абсолютно узнаваемую, осязаемую советскую действительность. Волк — это не просто хищник из леса. Это карикатурный, но до боли точный образ дворового тунеядца эпохи застоя.
Он носит брюки-клёш, курит «Беломор», поет под гитару хриплым голосом Анатолия Папанова, ходит в тельняшке и постоянно пытается «проскочить» куда-то без билета — будь то стадион, цирк или теплоход.
Заяц же — это идеальный образ примерного советского школьника: занимается спортом, носит шортики, поет в хоре, ходит в политехнический музей и всегда поступает правильно.
Для американца этот социальный подтекст не считывается на сознательном уровне, но подсознательно он его пугает. Волк нарушает правила не ради мультяшного трюка, он нарушает общественный порядок. Он слишком реален.
Почему Волка жалко, а Тома — нет
Вторая вещь, которая вводит западного зрителя в ступор — это наше отношение к «злодею». В американской традиции если персонаж делает плохие вещи, он должен быть наказан. И Джерри издевается над Томом с изощренной, почти садистской жестокостью. Мы не сочувствуем Тому, потому что он функция.
А теперь вспомните наши чувства к Волку. Да мы же его обожаем! Волк — самый харизматичный, несчастный и самый живой персонаж мультфильма. Ему сопереживают, над его неудачами вздыхают. Он постоянно оказывается жертвой собственной глупости или технических неполадок (то автомат с газировкой его обманет, то робот-заяц начнет преследовать).
Более того, в «Ну, погоди!» есть потрясающие моменты скрытой нежности. Помните, как Волк приходит к Зайцу в гости с букетом роз и конфетами? Или как они вместе поют на льду «Расскажи, Снегурочка, где была»? В мире «Тома и Джерри» такая душевность невозможна. Там есть вражда и перемирие ради выгоды, но там нет общего культурного пространства, в котором герои, несмотря на погоню, остаются частью одного общества.
Опережая время
Западная анимация всегда стремилась к упрощению смыслов ради глобальных продаж. Мультфильм должен быть понятен и в Токио, и в Париже, и в Нью-Йорке. Поэтому из него вытравливали любые приметы конкретного быта и времени.
Наши же мультипликаторы снимали про себя и для себя. Они зафиксировали эпоху: с её песнями Муслима Магомаева, очередями за квасом, Олимпиадой-80 и первыми дефицитными товарами. «Ну, погоди!» — это не просто история про погоню. Это живой памятник советской культуре, завернутый в анимационную форму.
Американцы не понимают Волка, потому что они не знают, что такое «дворовая романтика» и почему парень в клешах и с сигаретой может быть чертовски обаятельным. Но именно эта ментальная пропасть и делает наш мультфильм великим. Он не пытается понравиться всему миру. Он остается верен своей правде — пусть немного угловатой, шероховатой, но бесконечно родной и живой.
А как вы считаете, кто вам в детстве был ближе — харизматичный Волк-хулиган или правильный Заяц? И замечали ли вы, что современные дети смотрят «Ну, погоди!» совсем иначе, чем мы в свое время?