Я сидела на кухне, глядя на книгу «20 000 лье под водой» так, будто она пыталась меня укусить. Мэтту (в паспорте - Матвей, но кто ж его так зовет?) исполнилось девять. На полу валялась оберточная бумага, а в руках у сына - увесистый том, который весил больше, чем его рюкзак в школу.
На форзаце красовалось: «Матвею с любовью от деда Николая, Самара».
- Пап, - вздохнула я, потирая виски, - ты серьезно? 511 страниц мелкого шрифта? Ему девять! Он думает, что Жюль Верн - это название нового энергетического напитка.
Деду Николаю семьдесят пять. У него память как у оперативной системы, которая постоянно требует обновления. Он не помнит, что Матвей не читает ничего длиннее инструкции к «Лего», зато отлично помнит, как в 1978 году они с бабушкой купили дефицитный сервиз.
Я вспомнила нашу прошлую поездку в Самару. Дед схватил Матвея за руку, как будто они грабили банк, и потащил к трамваю на полном ходу. Потом он достал старую пятирублевую монетку.
- Смотри, Матвей! - восторженно орал дед, тыча в рельсы. - Если положить денежку сюда, трамвай её сплющит, и получится настоящий медальон! Это физика, парень!
Они оба светились от счастья, как два фары дальнего света. Дед тогда был в ударе, а Матвей был готов признать его величайшим ученым современности.
Раздражение утихло. Я посмотрела в окно. На крыльце спал Байкал. Ему было четырнадцать, что по собачьим меркам - глубокая старость, переходящая в маразм. Его черная морда была седой, как борода деда Николая после того, как он решил самостоятельно покраситься в «брюнета». Байкал был косолап, глух и спал с таким видом, будто охранял не дом, а врата в иные миры.
Рядом с ним валялась Аська. Обычная дворняга, которую мы подобрали, когда Байкал стал настолько стар, что начал здороваться с кустами. Мы думали, он её съест от ревности, но он поступил как истинный джентльмен: обнюхал, вздохнул и решил, что это «младший научный сотрудник». Аська теперь бегала за коровами, а Байкал лишь открывал один глаз, контролируя процесс. Типа: «Не гоняй гусей, дура, они на тебя в суд подадут».
- Гляди, Байкал, - сказала я, выйдя на крыльцо. - Матвей получил в подарок Жюль Верна. Дед Николай думает, что парень в девять лет готов к погружению в глубины океана.
Пес лениво дернул хвостом. Он не слышал, но понимал интонацию. Он знал, что всё, что присылает дед - это странно, но обязательно с подтекстом.
Тут мимо проехала машина. Аська вскочила, как будто в неё вселился демон, и зашлась лаем. Этот визгливый лай был таким нелепым по сравнению с тем глубоким басом, которым Байкал когда-то пугал почтальонов. Байкал открыл глаза, посмотрел на суету Аськи, вздохнул с такой тяжестью, будто на его плечи легли все долги страны, и опустил голову на лапы.
- Старый ты пень, - прошептала я.
Мне хотелось сесть рядом, обнять его огромную голову и сказать всё то, что я не успела сказать отцу. Что жизнь - это не только чистые газонные дорожки, но и вот эти моменты, когда ты просто дышишь рядом.
Я вернулась к книге. Открыла её снова. «Матвею с любовью от деда Николая».
И вдруг до меня дошло. Дед не ошибся. Он не забыл, сколько лет внуку. Он просто считает оставшееся время. У него нет роскоши выбирать подарки на вырост. Он прислал книгу, которую сам когда-то читал под одеялом с фонариком. Он прислал частичку себя, чтобы через десять лет, когда Матвей в своей взрослой жизни откроет эту книгу, чтобы уйти под воду на 20 000 лье, он услышал бы не голос диктора аудиокниги, а голос деда.
Это был не подарок, а навигационный прибор.
Я вышла на крыльцо. Луна заливала двор холодным светом. Байкал приподнял голову, почувствовал вибрацию моих шагов и вильнул хвостом. Он не слышал моего голоса, но чувствовал, что я здесь.
- Знаешь, Байкал, - сказала я, садясь рядом на доски. - Они всё понимают. И дед, и ты. Мы все просто пытаемся оставить после себя что-то, что не сгниет в ближайшие пару сезонов. Ты оставляешь Аську, которая теперь умеет вести себя с коровами. Дед оставляет Матвею Жюль Верна. А что оставляю я?
Пес положил свою тяжелую голову мне на колено. Он пах старой шерстью, осенью и преданностью. Его сердце билось медленно, как старые часы, которые давно пора завести, но они всё равно идут.
- Ладно, - сказала я. - Пойдем спать. Завтра будет новый день, и, возможно, дед Николай пришлет нам в подарок чертежи подводной лодки. А мы её построим. Вместе с Матвеем.
Внутри дома Матвей уже спал, обняв увесистый том Жюль Верна. Он не читал его, нет. Но книга лежала под рукой, как талисман.
Иногда самые нелепые подарки оказываются самыми верными. Потому что это не просто бумага и буквы. Это способ сказать: «Я был здесь. Я любил тебя. И я всё еще с тобой, даже если между нами тысяча километров или вечность».
Я выключила свет. Байкал засопел во сне. Аська устроилась рядом, прижавшись к его боку. Дом жил своей жизнью, старой и новой, сплетенной из случайностей, книг, старых псов и дедов, которые до сих пор верят в физику трамвайных путей. И в этом было столько смысла, что никакая логика не требовалась.
Завтра я позвоню отцу. Я скажу ему, что книга - супер. И что Матвей уже начал строить перископ из картонных коробок. Дед будет счастлив. А большего мне и не нужно. Ведь счастье - это не тогда, когда всё идеально. Счастье - когда ты понимаешь, почему твой дед подарил тебе Жюль Верна, а твой пес перестал охранять двор и начал просто спать рядом, потому что охранять уже не от кого - кроме как от самой смерти. А с ней мы как-нибудь договоримся. По крайней мере, дед Николай точно знает, как это делается.