Я работаю волонтером в больнице. Раз в неделю, по пятницам, я приношу еврейским пациенткам электрические свечи. Настоящие зажигать нельзя - пожарные правила в стране строже, чем режим в колонии строгого режима. Поэтому мы используем пластиковые имитации, которые работают от розетки и светятся с легким оттенком обреченности.
В пятницу утром я зашла в палату к Софье Марковне. Ей было девяносто, и выглядела она как человек, который лично видел строительство египетских пирамид и остался недоволен качеством кладки. Волосы - пушистый белый одуванчик, кожа - пергамент, в котором история её жизни прописана таким мелким шрифтом, что не прочесть без лупы.
- Принесла? - спросила она голосом, который прозвучал так уверенно, будто она командовала полком, а не лежала в больничной койке под простыней до подбородка.
- Принесла, Софья Марковна, - я воткнула вилку в розетку. - Вот, пользуйтесь. Шаббат скоро.
- Хорошо, - она посмотрела на пластиковый огонек. - Слушай сюда. Внуки должны приехать. Главное, чтобы не опоздали. А то я могу… ну, понимаешь.
Она произнесла это так, будто собиралась не умирать, а отлучиться в магазин за хлебом, но забыла список покупок.
На выходе я столкнулась с девушкой в платке и юбке, в которой можно было бы укрыть небольшой табор.
- Малка! - оживилась Софья Марковна. - Ты приехала? А где Боря? Боря-то успеет?
Я вышла в коридор, чувствуя себя лишней в чужой семейной драме.
Весь уик-энд я провела, как на иголках. Софья Марковна запала мне в душу - в основном потому, что напомнила мою маму, которая перед смертью больше всего беспокоилась не о спасении души, а о том, не забыла ли я выключить утюг.
В воскресенье утром я приехала забирать свечи. У палаты на полу сидела внучка, Малка. Вид у неё был такой, будто она только что сдала экзамен по высшей математике на отлично, но при этом забыла, как дышать.
- Пожалуйста, не забирайте свечи, - попросила она. - Еще пару часов.
- Малка, правила…
- Да к черту правила! - она вскочила. - Софья Марковна учила нас всему. Она готовила, пекла, у неё дома пахло так, что даже тараканы становились вежливыми. Боря сейчас в командировке, летит из Израиля. Он приземлится через два часа. Она ждет его. Она решила, что не уйдет, пока длится Шаббат. Она держится на этих свечах, понимаете? Как на аккумуляторах!
Я посмотрела на пластиковый канделябр. Он светился тускло, почти по-домашнему. Связь между смертью бабушки и рейсом из Израиля казалась мне бредовой, но я была в больнице, где люди верят в самые странные вещи, чтобы не сойти с ума.
- Ладно, - сказала я. - Пусть стоят. Я приду вечером.
Я ушла, но мысли мои крутились вокруг этой странной женщины, которая решила, что смерть подождет, пока внук не долетит до аэропорта. Это была не просто любовь. Это был акт воли, сравнимая с попыткой остановить поезд ладонью. И, что самое удивительное, поезд, кажется, действительно притормозил.
Когда я вернулась вечером, в коридоре было тихо. Постель была пуста. Свечи выключены. Я замерла, ожидая услышать плач или увидеть санитаров. Но из палаты вышла Малка. Лицо у неё было спокойное, почти просветленное.
- Он успел, - сказала она. - Боря успел. Он зашел, она открыла глаза, улыбнулась ему, сказала, что он опять выглядит как оборванец, и сообщила, что его жена ждет ребенка. Если будет девочка - назовут Софьей. Она просто выдохнула и… всё. Ушла, как будто закончила смену.
Я подошла к розетке и потянула за провод. Пластик был теплым. Даже не так - он был горячим. Как будто через него действительно проходил ток жизни, а не просто электричество из городской сети.
- Знаешь, - добавила Малка, - Боря сейчас молится. А я думаю, бабушка всё это время просто торговалась с вечностью. Она выиграла время для нас.
Я сматывала провод вокруг канделябра, стараясь не разрыдаться. В этом мире, полном дурацких отчетов, бюрократии и кривых стен, иногда происходят вещи, которые невозможно объяснить логикой.
- Ну что, - спросил меня санитар, проходя мимо, - опять эти штуки забираешь? Они хоть горят или только имитируют?
- Они имитируют жизнь, - ответила я, глядя на пустую койку. - И иногда получается слишком убедительно.
Я вышла на улицу. Петербургский вечер встречал меня сыростью и запахом выхлопных газов, но мне было тепло. Я знала, что где-то там, в Израиле, или в другом мире, Софья Марковна сейчас проверяет, правильно ли назвали внучку и не забыл ли Боря купить нормальный костюм для крестин.
А свечи? Свечи были пластиковыми. Но в их тепле было больше правды, чем во многих настоящих каминах, перед которыми люди сидят и молчат, потому что сказать им друг другу уже нечего.
Мы возвращались домой - я, мой рюкзак с пластиковыми канделябрами и осознание того, что любовь - это единственная валюта, которая не обесценивается даже тогда, когда курс доллара летит в тартарары. Я шла по Невскому и думала: «Софья Марковна, вы были правы. Иногда надо просто дождаться внука, чтобы со спокойной совестью выключить свет».
Это был идеальный уход. Без лишнего шума, без паники, с чувством выполненного долга. Если бы мы все могли уходить так - когда все приехали, когда все всё сказали, и когда пластиковая свеча успела догореть (или хотя бы сделать вид) - мир стал бы чуточку лучше. Даже если бы для этого нам пришлось жить до девяноста лет в больничной палате с оранжевыми коврами.