Анна проснулась в шесть утра от надрывного писка будильника. За окном моросил мелкий, противный дождь — как раз под стать настроению, которое не покидало её уже несколько месяцев. Она села на кровати, стараясь не разбудить Артёма, но тот сам заворочался, натянул одеяло до подбородка и пробормотал:
— Мам, можно я сегодня не пойду? Ну её, эту алгебру.
— Нельзя, — тихо ответила Анна, нащупывая тапки. — Вставай давай, опоздаешь.
— Тебе-то что? Ты всё равно вечно на работе или у бабушки, — огрызнулся подросток и отвернулся к стене.
Анна промолчала. Сын был прав, но от этого стало только больнее. Она действительно разрывалась между съёмной «двушкой» на окраине, офисом, где подрабатывала бухгалтером, и квартирой матери в старом районе. Нина Петровна последние полгода сдавала: сначала просто забывала выключить газ, потом начались скачки давления, а месяц назад Анна буквально силой отвезла её на МРТ. Диагноз прозвучал сухо и страшно: дисциркуляторная энцефалопатия второй стадии, начальное сосудистое поражение мозга. Врач, пожилой усталый мужчина, глядя на снимки, сказал тогда:
— Болезнь будет прогрессировать. Нужны постоянный приём препаратов и покой. И внимания побольше, без стрессов.
Лекарства оказались дорогущими. Анна без раздумий взяла кредит. Мать об этом не знала.
На кухне она торопливо сделала бутерброды, сунула Артёму деньги на обед и проверила телефон. В заметках на сегодня значилось: «Купить маме „Атаканд“, занести продукты, проверить давление, оплатить квитанции». Она прикинула, что успеет после работы заехать в аптеку, потом на рынок за творогом и фруктами, а к семи вечера будет у матери. В голове крутилась мысль, что надо ещё позвонить участковому терапевту и попробовать выбить направление на дневной стационар. Артём, уже одетый, застыл в прихожей и вдруг сказал не по-детски серьёзно:
— Мам, почему ты всегда тащишь всё сама? Ты им ничего не должна.
— Это моя мама, — механически ответила Анна, поправляя шарф.
— А она это ценит? — бросил Артём и вышел, хлопнув дверью.
Анна вздрогнула. Ответа у неё не было.
Рабочий день тянулся бесконечно. Она сводила дебет с кредитом, а перед глазами стояли цифры кредита и список некупленных лекарств. В пять вечера, выходя из офиса, она набрала номер матери, но услышала лишь короткие гудки. Странно, обычно Нина Петровна трубку хватала сразу. Анна пожала плечами и поехала в аптеку. В половине седьмого, когда она с пакетами стояла на остановке, зазвонил мобильный. Высветилось: «Тётя Зина». Соседка матери, божий одуванчик с острым языком.
— Аня! Ты в курсе, что твоя младшенькая мать к нотариусу повела? — затараторила Зина без приветствия. — Я своими глазами видела, как они из конторы выходили. Вика под ручку её держала, сияла, как начищенный пятак! И сказала кому-то по телефону: «Всё, теперь я хозяйка квартиры». Ты слышишь? Хо-зяй-ка!
Пакеты выпали из рук Анны. Она стояла, не чувствуя ни дождя, ни холода, только глухую, нарастающую пустоту в груди. Дрожащими пальцами она снова набрала номер матери. Вне зоны.
Дальше она помнила смутно, как села в автобус, как проехала нужную остановку, как вернулась бегом. Ключи ещё подходили к замку. Дверь открылась, и Анна влетела в прихожую. Нина Петровна сидела на кухне перед чашкой остывшего чая и смотрела в одну точку.
— Мам, что ты наделала? — с порога выдохнула Анна.
Мать вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и поджала губы:
— Ничего особенного. Квартиру на Вику переписала. Дарственную оформили.
— Как? Без меня? Почему? — слова вырывались рваные, отчаянные.
— А что мне перед тобой отчитываться? Это моя квартира, что хочу, то и делаю! — в голосе матери зазвенел металл. — И не кричи на меня, я тебе не девочка.
Анна опустилась на табурет. В висках стучало.
— Мама, это неправда. Ты бы никогда так просто… Что она тебе наговорила?
Нина Петровна отвела глаза, и в наступившей тишине было слышно, как на плите капает вода из незакрытого крана. Потом она заговорила, и в её голосе прорезалась та самая интонация, с которой она всегда оправдывала младшую дочь.
— Вика пришла на прошлой неделе, вся в слезах. Серёжа, говорит, уходит от неё, жить им негде. На коленях стояла, просила помочь. Сказала: «Мам, ты всю жизнь ставила Анну в пример, а меня считала неудачницей. Дай мне шанс стать счастливой. Анна сильная, она справится, а я нет. И внуков ты не увидишь, если нам жить будет негде».
Анна слушала, и перед глазами вставала картинка, которую она сложила из этих слов, как из пазлов. Младшая сестра, которую она когда-то нянчила, отдавала лучшие куски, прикрывала перед строгими родителями, теперь сидела здесь, давила на больное, на вечное материнское чувство вины и страх одиночества.
— И ты поверила? — тихо спросила Анна. — Ты правда думаешь, что она будет за тобой ухаживать?
— Она пообещала! — взвилась мать. — А ты что? Ты только бегаешь, вечно занятая, вечно уставшая. А Вика будет рядом, она сказала, что теперь мы заживём вместе.
Анна вдруг поняла, что в груди больше нет привычного, тёплого желания оправдываться. Она вспомнила, как брала кредит на «Атаканд», как ночами сидела в интернете, изучая стадии энцефалопатии, как отпрашивалась с работы, чтобы отвезти мать на МРТ, а Вика в это время выкладывала в соцсетях фотографии из спа-салона с подписью «Люблю себя». И вдруг прорвало.
— Мама, — голос Анны звучал глухо, но отчётливо, — я тащила всё сама, потому что я старшая. Я думала, что семья — это когда ты отдаёшь последнее, а тебя в этот момент лишают последнего. Я взяла кредит на твои лекарства. Я ездила к тебе через весь город, когда у Артёма температура. Я забыла, когда в последний раз покупала себе новые туфли. А ты отдала квартиру той, которая пришла плакать, а не помогать.
Нина Петровна побагровела:
— Не смей так говорить о сестре! Ты просто завидуешь, что она своего не упустила, а ты упустила! Ты сильная, ты справишься, а она без квартиры пропадёт!
Анна медленно сняла с ключей брелок с ключами от маминой квартиры. Положила их на стол.
— Я больше не удобная, мама. У тебя есть идеальная дочь. Пусть она теперь приносит тебе утку, когда давление подскочит. Пусть она сидит в очереди к врачу. Я ухожу.
Она повернулась и пошла к выходу. Мать крикнула в спину:
— Уйдёшь — забудь дорогу обратно!
Анна не обернулась. В подъезде её накрыла истерика, она сползла по стене на грязный пол и проревела минут десять. А потом вытерла лицо, достала телефон и заблокировала номер матери. «Абонент временно недоступен» — теперь это станет лучшим лекарством.
Прошло три месяца. Нина Петровна сидела на кухне и смотрела на пустой холодильник. Последний раз Вика заходила дней десять назад — принесла пачку пельменей и коробку просроченного сока. Сказала, что занята, что Серёжа вернулся, что надо налаживать отношения. На просьбу помочь помыть полы или вызвать врача она ответила резко:
— Мам, я и так на нервах. Не можешь встать — найму тебе сиделку. Я не железная.
Дверь за ней захлопнулась, и с тех пор тишина в квартире стала почти невыносимой. Телевизор не работал, книги были давно перечитаны, а ноги слушались всё хуже. Нина Петровна в сотый раз набрала номер Анны. Гудок, и холодное: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Она знала, что дочь просто её заблокировала, и от этого в груди разливалась тупая, беспросветная тоска. Она вспоминала, как раньше Анна звонила каждый вечер, спокойным голосом спрашивала, как прошёл день, выпила ли таблетки, что купить. И сейчас эта забота казалась не навязчивостью, а единственным, что держало её на свете. Оказалось, что любовь — это не громкие слова и обещания, а вовремя купленная пачка гречки и тихое присутствие рядом. И присутствия этого больше не было.
Однажды Вика появилась снова — яркая, возбуждённая, с блеском в глазах. Она обняла мать и защебетала:
— Мамуль, я так хочу, чтобы мы жили вместе, но квартира-то старая, ремонт нужен. Давай сделаем дизайнерский! А пока рабочие будут всё ломать, я тебя устрою в отличный санаторий. Это не дом престарелых, а люкс-пансионат, с врачами, питанием. Всего на пару месяцев. Ты же хочешь жить в красоте?
Нина Петровна хотела домой, но сил спорить уже не было. Она кивнула. Через два дня приехал фургон. Вика с мужем Сергеем ходили по комнатам и распоряжались. Всю старую мебель, книги, даже шкатулку с фотографиями — всё вынесли на помойку. Соседка Зина, увидев, как выкидывают знакомый сервант, схватилась за сердце. Она набрала номер Анны, но та не отвечала. Тогда она позвонила Артёму — у мальчишки она когда-то брала номер, чтобы звать играть в шахматы в дворовую беседку.
— Артёмка, дай маму, срочно! — кричала Зина. — Бабушку твою в богадельню сдали, а квартиру продают!
Через минуту в трубке раздался голос Анны.
— Тётя Зина, что случилось? Только спокойно.
— Ань, они мебель вышвырнули, и этот, Серёжа, кричал, что аванс за квартиру уже перевели. Мать твоя в каком-то пансионате, я адрес узнала у дворника. Быстрее, пока не поздно!
Анна стояла посреди офиса, сжимая телефон. В ней боролись обида, гнев и тот самый, до конца не убитый страх за мать. И страх победил.
Она нашла пансионат на окраине города. Запах хлорки и кислых щей ударил в нос, когда она вошла в обшарпанный холл. Нина Петровна сидела в маленькой комнате с облупившимися стенами и смотрела в одну точку. Увидев старшую дочь, она вздрогнула, потом заплакала.
— Анечка, ты пришла… А мне тут ремонт делают, я скоро вернусь домой…
— Нет, мама, — Анна присела перед ней на корточки. — Нет никакого ремонта. Вика тебя обманула. Она продаёт твою квартиру. Ты подписала дарственную, теперь ты для неё никто. Ты поняла?
Нина Петровна затрясла головой, не веря. Анна достала телефон, нашла номер Вики и нажала вызов, включив громкую связь. На втором гудке сестра ответила:
— Да, мам? Чего тебе?
— Вика, это Анна. Я здесь, в пансионате. Ты продала квартиру?
В трубке на секунду повисла тишина, потом младшая сестра расхохоталась — зло, визгливо:
— А, и ты туда же! Квартира моя, что хочу, то и делаю. Не нравится в пансионате — пусть твоя драгоценная мать идёт к своей сильной доченьке! Ты же у нас героиня, вот и спасай её. А мне надоело. Деньги нужны, Серёжа квартиру в ипотеку взял, так что прости-прощай.
— Ты понимаешь, что ты натворила? — голос Анны дрожал. — У неё давление, у неё диагноз, она умрёт здесь!
— А мне плевать! — рявкнула Вика и отключилась.
Нина Петровна слушала, и с каждым словом её лицо серело. Когда в телефоне пошли короткие гудки, она схватилась за грудь, задышала часто-часто и начала оседать. Анна едва успела подхватить. В коридор уже бежала медсестра.
Час спустя, когда врач скорой стабилизировал состояние матери, Анна сидела в больничном коридоре и смотрела на диктофонную запись разговора. Потом она позвонила тому самому врачу, который делал МРТ. Объяснила ситуацию. Пожилой доктор долго молчал, а потом сказал:
— Я предупреждал, что у неё прогрессирующие когнитивные нарушения. На момент подписания вашей дарственной она не могла в полной мере осознавать последствия своих действий. Я готов дать заключение.
Суд состоялся через два месяца. Адвокат Анны выстроил безупречную линию: заключение невролога, запись разговора, в котором Вика прямо заявляет о безразличии к судьбе матери, показания соседки Зины, которая видела, как выбрасывали вещи и как быстро всё происходило. Сделку признали ничтожной, дарственную отменили. Квартира вернулась Нине Петровне. Вика вскочила в зале суда, крича, что подаст апелляцию, но её адвокат устало опустил глаза: аванс, который она успела получить от покупателя, был уже потрачен, и теперь на ней висел долг. Сергей, узнав, что квартира уплыла, исчез вместе с остатками денег и больше на связь не выходил.
Анна привезла мать домой в пустую квартиру. Гулкие комнаты, ободранные стены, отсутствие мебели — всё это кричало о предательстве. Нина Петровна стояла посреди зала и мелко дрожала.
— Вот ключи, мама, — Анна вложила связку в её руку. — Документы на квартиру снова на тебе. Дочь я тебе вернула. Дальше сама.
— Анечка, не оставляй меня, — прошептала мать, цепляясь за её рукав.
Анна мягко, но твёрдо высвободила локоть:
— Я тебя не оставлю в беде. Я наняла соцработника, она будет приходить каждый день. Еду будут привозить. Но я больше не сяду у твоей кровати. Мою любовь ты променяла на квадратные метры. Моя любовь закончилась.
Она вышла, не оборачиваясь на плач.
Вечером того же дня Анна и Артём сидели на крошечной кухне их съёмной квартиры. Пили чай с мятой. Сын смотрел на мать с каким-то новым, взрослым уважением.
— Мам, а ты не жалеешь?
Анна посмотрела на телефон. На экране высветилось: «25 пропущенных от мамы». Она перевернула его экраном вниз и впервые за долгое время спокойно улыбнулась.
— Жалею только об одном, сынок, — сказала она, — что не ушла раньше. Удобными не рождаются. Ими становятся, пока не сломаются. Я сломалась в нужный момент.
А на другом конце города Вика стояла на автобусной остановке с дешёвым чемоданом. Деньги на карте кончились, такси не вызывалось. Муж не отвечал. Накрапывал дождь. Она вглядывалась в темноту, но автобус всё не шёл.