В Зоне нет понятия «вчера» и «завтра». Есть только «сейчас» и «после Выброса». Время здесь течёт вязко, как смола, и пахнет озоном, мокрым бетоном и страхом. Я — Седой. Не потому, что виски побелели, хотя и это тоже. А потому, что я седой от той пыли, что здесь летает — радиоактивной, аномальной, несущей смерть в каждой пылинке.
Моё убежище — подвал пятиэтажки на окраине Припяти. Место не хуже и не лучше других. Главное — сухой угол и целых три выхода. Сегодня я никуда не собирался. Выброс был три дня назад, воздух ещё звенел от остаточной энергии, но мутанты уже начали выползать из своих нор. Самое время сидеть тихо и перебирать хабар.
На куске брезента передо мной лежал сегодняшний улов. Не густо. Пара «каменных цветов», одна «медуза» с дефектом (край треснул, фонит как реактор) и «батарейка» — артефакт полезный, но дешёвый. Я катал в пальцах «батарейку», чувствуя, как она покалывает кожу слабым электрическим разрядом, и думал о Сидоровиче. Старый барыга опять будет ныть, что цены на артефакты упали из-за того, что долговцы перекрыли проходы на Свалке.
Тишину подвала нарушил звук. Не выстрел, не рычание мутанта. Тихий, почти детский плач.
Я замер. Пальцы сами собой сжали рукоять «Форта» в кобуре. В Зоне не плачут. Здесь кричат от боли, орут от ужаса, хрипят в агонии. Но плач... Это было что-то новое. Что-то неправильное.
Звук доносился из дальнего угла подвала, заваленного строительным мусором и сгнившей мебелью. Я медленно, стараясь не издать ни звука, поднялся на ноги. Под подошвой ботинка предательски хрустнул осколок кирпича. Плач на секунду стих, а затем возобновился с новой силой — тихий, жалобный скулёж.
Я направил луч фонаря в темноту угла.
Сначала я увидел глаза. Два огромных, влажных блюдца, светящихся в луче света болезненным жёлтым светом. Они смотрели на меня без страха, с одной лишь вселенской тоской и болью.
А потом я увидел его всего.
Это был детёныш. Щенок. Но какой... Его шерсть была неестественно густой и длинной, свисая грязными колтунами до самого пола. Из-под верхней губы торчали два клыка размером с мой большой палец. Задние лапы были непропорционально мощными, как у тушкана-переростка. А хвост... хвоста не было вовсе.
Мутант. Детёныш слепого пса или ещё какой-то твари.
Он сидел в луже грязной воды и дрожал всем телом. Одна из передних лап была неестественно вывернута и распухла до размеров небольшой дыни. Он не мог идти. Он был ранен и умирал.
Я стоял и смотрел на него через прицел своего пистолета. Один выстрел — и проблема решена. Мутант не жилец. Он будет мучиться ещё несколько дней, пока не умрёт от голода или пока его не найдут сородичи и не сожрут заживо. Милосерднее было бы убить его сейчас.
Палец лёг на спусковой крючок.
Щенок снова заскулил. В этом звуке не было угрозы. Только боль и одиночество маленького существа в огромном и жестоком мире.
Я опустил пистолет.
— Твою мать... — выдохнул я в пустоту подвала.
Я подошёл ближе, стараясь двигаться плавно. Щенок дёрнулся, попытался отползти на трёх здоровых лапах, но лишь заскулил громче от боли в вывихнутой конечности.
— Тихо, тихо... — прошептал я так, как шепчут испуганным детям или диким зверям.
Я достал из рюкзака бинт и флягу с чистой водой. Промыл рану — это был глубокий порез от чего-то острого, возможно, от осколка стекла или арматуры. Вода смешалась с тёмной кровью и грязью. Я наложил тугую повязку, зафиксировав лапу так, как меня когда-то учили в учебке перед тем, как всё полетело к чертям.
Щенок терпеливо сносил всё это, лишь изредка вздрагивая и глядя на меня своими жёлтыми глазами.
Закончив с перевязкой, я сел рядом с ним на холодный бетонный пол.
— И что мне с тобой делать? — спросил я его.
Он не ответил, лишь положил свою уродливую голову мне на колено и закрыл глаза.
В ту ночь я впервые за много лет спал не один. Он свернулся калачиком у меня под боком, грея своим теплом. От него пахло мокрой псиной и кровью, но это был живой запах.
Утром я назвал его Шустрым.
Мы вышли из подвала вместе. Он ковылял на трёх лапах рядом со мной, стараясь не отставать ни на шаг. Я нёс его через Свалку, когда он уставал. Я делился с ним своей тушёнкой, когда он был голоден.
Сидорович только хмыкнул, увидев нас через окошко своей коморки:
— Седой... ты совсем из ума выжил? Это же мутант! Заведёшь его в дом — он тебе ночью глотку перегрызёт!
— Не перегрызёт, — ответил я спокойно.
Шустрый быстро рос. Его раны заживали на удивление быстро благодаря Зоне. Вскоре он уже бегал на всех четырёх лапах, хотя та самая передняя так и осталась немного кривой — вечное напоминание о нашей встрече. Он был идеальным напарником для Зоны: чуял аномалии за двадцать метров своим уродливым носом, бесшумно выслеживал добычу и никогда не лез на рожон против тех, кто нам не по зубам.
Мы стали легендой Свалки. Сталкер Седой со своим псом-мутантом Шустрым. Мы ходили в рейды к Янтарю за артефактами для учёных, зачищали логова тушканов для местных торговцев и даже пару раз помогали долговцам отбиться от натиска «Свободы» у завода «Росток».
Он спасал меня столько раз, что я давно сбился со счёта. Вывел из «жарки», когда я ослеп от вспышки «вспышки». Оттянул от края карниза под самым носом у химеры.
А потом мы пошли к Монолиту.
Не за исполнением желаний. Просто потому что могли. Потому что дорога туда была самой опасной из всех возможных путей в Зоне.
Мы дошли до ЧАЭС под самый вечер. Небо над Саркофагом пульсировало багровым светом Монолита. Воздух гудел от напряжения.
И тогда он остановился.
Шустрый сел на бетонные плиты площади перед станцией и посмотрел на меня снизу вверх своими жёлтыми глазами. В них больше не было боли или тоски по детству в подвале Припяти. В них была мудрость старого зверя и преданность друга.
Он всё понимал. Это был конец пути для него.
Я присел рядом с ним на корточки и потрепал его по густой шерсти на загривке.
— Дальше я сам, братишка.
Он лизнул мою руку шершавым языком в последний раз и лёг на землю, положив морду на лапы.
Я оставил его там. Живого и здорового посреди самого сердца Зоны.
Я дошёл до Монолита один. Исполнил ли он моё желание? Нет никакого желания. Есть только путь назад.
Когда я возвращался через площадь на следующее утро, его там уже не было. Я не знаю, что с ним стало: то ли Зона забрала его себе по каким-то своим законам, то ли он просто ушёл туда, куда уходят все хорошие псы после долгой службы.
Но иногда... иногда глубокой ночью у костра где-нибудь на краю Рыжего леса мне кажется, что я слышу тихий шорох шагов по сухой листве за спиной и чувствую знакомое тепло у ноги.
И тогда я знаю: он всё ещё где-то здесь. Охраняет мою спину так же верно, как делал это всегда.