Глава 14
Весна в Москве наступила внезапно, как это всегда бывает в средней полосе: ещё вчера лежал серый, ноздреватый снег, а сегодня солнце прогрело асфальт, и на Патриарших прудах распустились первые почки. Дмитрий Волков стоял у окна своего пентхауса и смотрел на город, просыпающийся после затяжной мартовской спячки. В руке он держал чашку чёрного кофе — без сахара, без молока, — и думал о том, что война, которую он вёл последние полтора месяца, кажется, вошла в фазу позиционного противостояния.
После публикации ответной статьи Вольский затих. Никаких новых проверок, никаких звонков из министерства, никаких намёков в прессе. Счета Киры разморозили так же внезапно, как и заморозили. Алексей Фёдорович, по данным источников Волкова, получил распоряжение свернуть активную фазу наблюдения. Это могло означать что угодно: либо Вольский признал временное поражение, либо готовил новый удар — более точный и болезненный.
Волков допил кофе и поставил чашку на подоконник. За его спиной, в спальне, ещё спала Кира. Она приехала вчера вечером — уставшая, но спокойная, — и они проговорили до полуночи. О будущем. О том, что делать дальше. О Глебе, который в одиночку тянул стройку в Перми. О Кате Щербатовой — та вдруг позвонила Глебу и попросилась на экскурсию в «Зелёное», чем немало удивила всех троих.
Кира вышла из спальни, кутаясь в его халат — длинный, тёмно-серый, который был ей велик на два размера. Волосы её были распущены, лицо без косметики казалось моложе и уязвимее. Она подошла к нему, обняла со спины и положила подбородок на его плечо.
— Ты опять не спал?
— Спал, — соврал он. — Часа четыре.
— Врёшь.
— Вру. — Он повернулся и поцеловал её в висок. — Кофе будешь?
— Буду. Зелёный чай.
— Помню.
Они перешли на кухню. Волков включил чайник, Кира села на барный стул, поджав ноги, и смотрела, как он достаёт с полки её любимую фарфоровую чашку.
— Что ты думаешь насчёт Кати? — спросила она.
— Думаю, что девочка наконец-то поняла, что я для неё недоступен, и переключилась на более реальный вариант, — ответил Волков, не оборачиваясь. — Глеб, конечно, не подарок, но лучше, чем ничего.
— Ты циничен.
— Я реалистичен. Катя два месяца сохла по мне, хотя я ни разу не дал ей повода. Теперь она решила, что Глеб — это её шанс войти в нашу орбиту. Не осознанно, может быть. Но суть от этого не меняется.
— Ты думаешь, она ему подойдёт?
— Не знаю. — Волков залил чай и поставил чашку перед Кирой. — Но если она поможет ему не чувствовать себя вечным аутсайдером — пусть. Глеб хороший мужик. Он заслужил немного счастья.
Кира взяла чашку и задумалась. Она вспоминала Глеба — его янтарные глаза, его большие, грубые руки, его тихий голос, когда он говорил: «Приезжайте ещё. Летом здесь красиво». Ей было стыдно признаться себе, но где-то глубоко внутри она ревновала. Не к Кате — к тому, что Глеб больше не будет смотреть на неё с тем же молчаливым обожанием.
— Я хочу съездить в Пермь, — сказала она. — Когда всё уляжется.
— Поедем вместе. — Волков сел напротив. — Тем более что у нас там серьёзное дело. Через месяц — открытие второй очереди теплиц. Луговой должен выкатить проект на федеральный уровень. Там нужны будут и ты, и я.
— Я ещё нужна?
— Ты нужна всегда. — Он сказал это буднично, без пафоса, и именно эта будничность заставила Киру улыбнуться.
Глеб сидел в серверной и перепроверял код. За окнами стояла тёплая апрельская ночь, но он не замечал времени. С тех пор как стройка вошла в завершающую стадию, он практически переселился в серверную: там были мониторы, тишина и кондиционер, который спасал от духоты. На столе рядом с клавиатурой стояла кружка с остывшим чаем и тарелка с надкусанным бутербродом.
Он работал над алгоритмом прогнозирования урожайности — сложной нейросетью, которая должна была учитывать сотни параметров: от влажности воздуха до фаз луны, если верить Зое, которая была суеверна, как все старые агрономы. Глеб не верил в фазы луны, но вносил их в модель — пусть будет.
В дверь постучали. Он поднял голову и увидел Катю Щербатову.
Она стояла на пороге — светлая, лёгкая, в джинсах и простой фланелевой рубашке, которая смотрелась на ней как дизайнерская вещь. Светлые волосы были заплетены в косу, лицо без косметики казалось ещё более юным и беззащитным. Глеб от неожиданности снял наушники.
— Катя? Что ты здесь делаешь?
— Ты сказал, что я могу приехать в любое время. — Она улыбнулась, но улыбка вышла неуверенной. — Я написала тебе вчера. Ты не ответил.
Глеб полез в телефон и обнаружил непрочитанное сообщение. Он выругался про себя: последние дни он так замотался, что забывал проверять мессенджеры.
— Извини. Закрутился. Проходи.
Катя вошла и огляделась. Серверная явно не была рассчитана на приём гостей: стойки с оборудованием, провода, мигающие лампочки, запах нагретого металла. Но она смотрела на всё это с тем же восторгом, с каким раньше смотрела на Волкова.
— Здесь так… по-настоящему, — сказала она. — У меня в Москве всё кажется бутафорским. А здесь — живое.
— Здесь просто работают, — пожал плечами Глеб. — Чай будешь?
— Буду.
Они прошли в дом. Глеб поставил чайник, достал кружки. Катя села за стол и смотрела, как он движется по кухне — большой, немного неуклюжий, но с той уверенной точностью, какая бывает у людей, привыкших всё делать своими руками.
— Ты, наверное, думаешь, зачем я приехала, — сказала она наконец.
— Думаю.
— Я хотела извиниться. За тот вечер, в ресторане. Когда ты сделал предложение, а я…
— Забудь, — перебил Глеб. — Я уже забыл.
— Неправда. Такие вещи не забывают.
Глеб поставил перед ней кружку и сел напротив.
— Хорошо, не забыл. Но я понял, что ты была права. Мы действительно разные. Ты — московская барышня, я — пермский стартапер. Это несовместимо.
— А Кира? — спросила Катя, и в голосе её прозвучала та особая, женская нотка, которая выдавала ревность.
Глеб поднял бровь.
— Что — Кира?
— Она тоже московская. Вернее, петербургская. Но из того же круга, что и я. Но ты же её… — Катя запнулась, подбирая слово. — Ты к ней неравнодушен.
— Это другое. — Глеб отвёл глаза. — Кира — это… сложно. И это в прошлом.
— Правда?
— Правда.
Катя отпила чай и замолчала. Глеб тоже молчал. Тишина была неловкой, но не враждебной — такой, какая бывает между людьми, которые пытаются понять, зачем они здесь.
— Я больше не влюблена в Волкова, — сказала Катя вдруг. — Я поняла это недавно. Это была не любовь, а… наваждение. Как у девочки, которая увидела красивую игрушку и захотела её. А когда я увидела тебя — в серверной, среди этих твоих алгоритмов, — я поняла, что настоящие люди — они другие. Они не глянцевые. Они пахнут машинным маслом и чаем.
Глеб усмехнулся.
— Это комплимент?
— Не знаю. Это правда.
Он посмотрел на неё внимательно. В янтарном свете кухонной лампы её лицо казалось совсем детским — но в глазах стояло то выражение, какого он не видел раньше. Не восторг, не кокетство, а спокойная, трезвая решимость.
— Знаешь что, — сказал он наконец. — Оставайся на пару дней. Посмотришь теплицы. Зоя проведёт экскурсию. А там видно будет.
— Можно?
— Можно.
Катя улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему, открыто. И Глеб вдруг подумал, что, может быть, мир устроен сложнее, чем ему казалось, и что люди способны меняться. Даже московские барышни.
Вольский провёл эту неделю в одиночестве. Квартира на Крестовском, которая раньше казалась ему идеально спланированной, теперь давила пустотой. Кира не вернулась. И уже не вернётся — он понимал это с каждым днём всё яснее.
Он сидел в своём кабинете и перебирал бумаги. Завтрашнее совещание по «Цифровой деревне» должно было стать решающим: либо проект утверждают, либо отправляют на доработку. Второе означало бы крах всего, к чему он шёл последние годы. После публикации Волкова его позиции пошатнулись — не критически, но ощутимо. Некоторые коллеги уже смотрели на него с тем особым, осторожным выражением, какое бывает у чиновников, когда они чуют запах крови.
Он отложил бумаги и подошёл к окну. Внизу, на Крестовском проспекте, горели фонари. Прохожие спешили по своим делам. Жизнь шла своим чередом — а ему казалось, что его собственная жизнь замерла.
В дверь постучали. На пороге стоял Алексей Фёдорович. Он был одет по-граждански, но выправка выдавала в нём бывшего военного.
— Андрей Сергеевич, у меня новости.
— Говорите.
— Мы нашли его. Вашего бывшего помощника, который слил информацию Волкову.
Вольский резко обернулся.
— Где он?
— В Санкт-Петербурге. Работает в консалтинговой фирме, которая обслуживает «ТехноВзлёт». Мы вышли на него через общих знакомых. Он готов встретиться.
— И что он хочет?
— Деньги. Много денег. И гарантии безопасности.
Вольский задумался. Этот человек мог стать ключом к развалу позиций Волкова — если согласится дать показания, что публикация была заказной. Но он же мог оказаться двойным агентом.
— Организуйте встречу, — сказал он наконец. — Через неделю. В нейтральном месте. Никакой прослушки, никаких свидетелей. Я пойду один.
— Это рискованно, Андрей Сергеевич.
— Я знаю. Но я должен посмотреть ему в глаза. И понять, с кем имею дело.
Когда Алексей Фёдорович ушёл, Вольский сел за стол и написал короткое письмо — самому себе, в зашифрованный файл. «Если со мной что-то случится, — значилось там, — виновные известны. Кира Вольская. Дмитрий Волков. Глеб Луговой. Прошу считать это моей последней волей». Он перечитал написанное и закрыл файл.
Это была не паранойя. Это была осторожность. Он знал, что в войне, которую он начал, проигравший может потерять всё — вплоть до жизни. И он не собирался быть проигравшим.
Через три дня Катя вернулась в Москву. Она вышла из поезда на Ярославском вокзале — загоревшая, с обветренными щеками и мозолями на ладонях. Глеб не предлагал ей работать, но она сама вызвалась помогать Зое с рассадой — и провела два дня, пересаживая салат в пластиковые лотки. Руки болели, спина ныла, но внутри неё пело что-то новое, незнакомое прежде.
В аэропорту её встретила Софья Ильинична — с тем же выражением лица, с каким встречают блудных дочерей: смесь тревоги и упрёка.
— Ты где была? Я звонила, ты не отвечала!
— В Перми, мама. У Глеба Лугового.
— У этого… стартапера? — Софья Ильинична поджала губы. — Катя, ты с ума сошла. Сначала Волков, теперь этот. Ты понимаешь, что люди скажут?
— Мне всё равно, что скажут люди. — Катя посмотрела на мать с тем спокойствием, какого раньше у неё не было. — Я впервые в жизни делала что-то сама. Своими руками. И мне понравилось.
Софья Ильинична открыла рот, чтобы возразить, но осеклась. В глазах дочери стояло что-то, чего она не видела раньше, — не каприз, не блажь, а та спокойная, уверенная воля, которая появляется у человека, нашедшего свой путь.
— Ладно, — сказала она наконец. — Дома поговорим.
Дома Катя первым делом открыла ноутбук и написала Глебу: «Доехала нормально. Спасибо за всё. Можно я приеду ещё?» Ответ пришёл через час: «Приезжай. Зоя сказала, что ты хорошо работаешь».
Катя перечитала это сообщение трижды. «Хорошо работаешь». Это была не любовь, не признание, не обещание.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую