Ольга Петровна всегда знала, что жизнь — это череда испытаний. Но чтобы Господь послал ей такое…
Она сидела на кухне в идеально чистой квартире, где пахло пирогами и смотрела на икону в красном углу.
В руке женщина машинально перебирала янтарные четки, привезенные мужем из Калининграда еще до развода. До того, как он стал тем, кем стал. До того, как её предали все.
— Ты только вдумайся, Верочка, — говорила она соседке по площадке, Веронике Степановне, тихой пенсионерке, которая уже знала эту историю наизусть, но боялась перебить. — Реанимация, три года диатез, школа, институт. А он приезжает и говорит: «Мам, я купил квартиру, но оформлю не на тебя».
— Ох, Оля, — вздыхала та, косясь на дверь.
— Какой уговор был? — Ольга Петровна повышала голос, и в нем прорезались нотки праведного гнева. — Мы с ним, когда он еще в армии служил срочную, договорились: жилье — это база. Он — мальчик, я — женщина уже в возрасте. Квартиру оформляем на меня, чтобы его будущая жена, не дай Бог, чего не оттяпала. А теперь? Теперь эта продавщица из «Пятёрочки», Света, его вокруг пальца обвела.
Вера, помнится, попыталась возразить: «Так она, говорят, свою однушку продала, чтоб им на взнос наскрести».
Ольга Петровна тогда скривилась так, будто проглотила лимон.
— Ах, однушку! Ценный вклад! Они мне еще спасибо сказать должны, что я Федору Ильичу не запретила помогать. Но он, старый дурак, решил по-своему.
Федор Ильич, её бывший муж, был отдельной болью. Формально они развелись пятнадцать лет назад — он гулял, она не простила, но жили вместе.
Делили одну квартиру на троих: она, он и младшая дочь Аня. Федор платил за коммуналку, она готовила борщи.
А после истории с проклятием он собрал сумку и ушел к той, с кем изменял ей еще в девяностых — к тетке Любе с рынка.
«Вот он, результат, — думала Ольга Петровна. — Безбожники». Сын, Миша, вернулся с СВО не героем, каким она его себе представляла, а каким-то чужим, веселым и легким.
Он не хотел говорить о войне, хотел кататься на лыжах и в первый же отпуск укатил в Сочи.
Она тогда ещё удивилась: «Сынок, у нас тут горы рядом, в Мурманской области, какие лыжи?»
А он засмеялся: «Мам, там Кавказ. Там трассы, там ракии. Там… жизнь». Там была Светлана, двадцать восемь лет, круглая сирота, работала кассиром в сетевом супермаркете на Курортном проспекте.
По фотографиям — ничего особенного: мышиного цвета волосы, широкие скулы, зато ноги от ушей и улыбка.
— Сынок, ты подумай, — говорила она по видеосвязи, крестя экран телефона. — Она же никто. Ни рода, ни племени. Что она тебе даст? Она тебя тянуть вниз будет.
Миша тогда устало выдохнул. Ему было тридцать два, и он был уже седой на висках.
— Мам, я подумал. Она меня оттуда вытащила. Понимаешь? Я приезжал — у меня в голове взрывы. А она мне чай с чабрецом заварит, печенье испечет и говорит: «Миша, всё хорошо, ты дома». И мне становится тихо. Тебе этого не понять.
— Это всё бесы, — отрезала Ольга Петровна.
На свадьбу она не поехала. Даже когда Аня, младшая, которая всегда была маминой подпевалой, неожиданно взбунтовалась.
— Мам, я поеду, — сказала дочь за два дня до торжества. — Это мой брат. Я хочу быть рядом.
— Если ты туда поедешь, — Ольга Петровна произнесла это медленно, чеканя каждое слово, — для меня ты перестанешь существовать. Я тебя родила, подняла, а ты — к чужой тетке, которая брата обокрала?
— Она не обокрала, мам. Папа сам дал деньги. Свои деньги.
— Его деньги — это наши деньги! Мы тридцать лет в браке прожили, хоть и разведены, но имущество нажито совместно! Я в суд подам.
Аня поехала. Она собрала маленький рюкзак, заказала такси до аэропорта и уехала, даже не попрощавшись.
Ольга Петровна тогда стояла у окна и смотрела, как дочь садится в белую машину. В груди у нее что-то оборвалось, но гордость была сильнее.
Суд она, как ни странно, проиграла. Федор Ильич дал показания, что деньги — его личные, накопленные от предпринимательской деятельности после развода, и что он имеет право распоряжаться ими как хочет.
Судья — молодая, в очках — посмотрела на Ольгу Петровну как на ненормальную.
«Истица, вы не проживаете совместно с ответчиком с 2007 года, общее хозяйство не ведете. Нет оснований». Ольга Петровна вышла из зала суда с трясущимися руками.
Квартиру — ту самую, четырехкомнатную, в новостройке на юге Москвы, — Миша со Светой купили быстро.
У них были деньги Миши (сертификат участника боевых действий, накопления и подъемные от государства, плюс те самые отцовские миллионы), деньги Светы от проданной однушки и ипотека.
Ольга Петровна узнала об этом уже постфактум, когда позвонила сыну спросить, привезти ли банки с закатками.
— Мам, не надо, — сказал Миша. — У нас гардеробная спроектирована, для банок места нет. Да и Света свою консервацию делает.
— Чем торгует, тем и закатывает, — прошипела мать и бросила трубку.
Первый звонок от Ани пришел через две недели после свадьбы. Дочь была пьяна. Ольга Петровна сразу это поняла по смазанному голосу.
— Мам, ты знаешь, тут нормально всё. Света не ведьма.
— Промыли мозги, — Ольга Петровна говорила сухо. — На кассе пусть своей стоит.
— Мам, она уже не на кассе, а на удаленке в службе заботы о клиентах. И Миша устроился. И потом, они вместе. Это главное.
— Ах, вместе! — тут голос Ольги Петровны перешел на визг. — Вы все там с ума посходили. Он меня предал. Ты меня предала. Отец ушел к этой накрашенной. И ты теперь мне будешь рассказывать про главное?
Аня молчала. Потом всхлипнула и сказала то, что стало последней каплей:
— Мам, ты их прокляла. Батюшка твой, Серафим, всем в храме рассказал. Тебя больше никто не причащает. Ты знаешь?
Ольга Петровна знала. Она пришла в церковь Покрова на Нерли, где служил старый духовник, которому она жертвовала на свечи.
Она не выдержала — пришла после суда, злая, и сказала: «Батюшка, я не могу им простить. Пусть они познают, что значит лишиться материнского благословения».
Она думала, это будет просто разговор. Но батюшка Серафим, аскетичный и суровый, лишь перекрестил её и сказал: «Горе тебе, Ольга. Ты не прокляла, ты привязала их к себе грехом. Теперь ты не причастишься, пока не покаешься».
Она не покаялась. Ей казалось, что мир рушится по вине этих людей. Она сидела одна в трехкомнатной квартире и проклинала всех предателей.
Ночью женщина написала сыну гневное письмо. Миша прочитал и побледнел. Света, стоявшая у плиты с половником, тихо сказала:
— Она больна, Миш. Ей нужен психолог.
— Она просто старая и одинокая, — ответил Миша, но голос его дрогнул.
Аня приехала к матери через три месяца.
— Мам, привет.
— А, пришла, блудная дочь. Что, Светка выгнала? Негде жить?
— Мам, прекрати. Я просто соскучилась. Ты не отвечаешь на сообщения, трубку не берешь.
— А зачем? Чтобы ты мне рассказывала, как вы там счастливы без меня? Чтобы ты передавала приветы от той мымры?
Аня села напротив. У неё был новый стрижка и серьги, которые Ольга Петровна не видела.
— Мам, у них всё хорошо. Понимаешь? Света беременна. Будет ребенок. Твой внук или внучка.
Ольга Петровна замерла. На секунду её лицо дрогнуло, но потом она сжала челюсти.
— Никакой это не внук, а плод греха. Потому что они живут в блуде перед Богом. Венчались? Венчались. А меня не позвали. Значит, венчание недействительно. Может, батюшка там был пьяный, в Сочи-то курорт, все грешат.
— Мам, ты что, с ума сошла?! — Аня вскочила. — Ты серьезно? Ты будешь обижаться, когда у брата ребёнок родится?
— А что мне до него? — Ольга Петровна встала, подошла к иконе и зажгла лампаду. — Он мне никто. Я прокляла его. А проклятие — это сила. Ты знаешь, Аня, что по молитвам матери Господь может наказать до седьмого колена? Они все еще поплачут.
Аня выбежала в коридор, натянула сапоги. У двери она обернулась. В глазах у неё стояли слезы.
— Я больше не приду, мама. Ты превратилась в чудовище. И самое страшное — ты это знаешь, но тебе нравится. Тебе нравится быть жертвой. Потому что тогда у тебя есть власть. Прощай.
Дверь хлопнула. Ольга Петровна осталась одна. Она прошла на кухню, посмотрела на стопку конвертов.
Там были письма в Госдуму, в Общественную палату, на телевидение — везде, где она жаловалась на «несправедливость». Как сын, вернувшийся буквально из ада, пренебрёг матерью. Как невестка-алкоголичка украла у неё квартиру. Как бывший муж присвоил совместные средства.
Ей никто не ответил. Потому что её история не влезала в формат «герой СВО обидел старушку». Слишком много "но".
Федор Ильич теперь жил у Любы на Крылатском. Он даже передал через Аню ключи от квартиры и написал заявление на раздел имущества: он забирал дачу и машину, а ей оставлял трёшку.
По сути, выгодный размен, но Ольга Петровна восприняла это как подачку. «Откупился, гад», — думала она, когда подписывала бумаги, даже не глядя.
Она стала ходить в храм реже. Потому что каждый раз, когда подходила к Чаше, батюшка Серафим отводил взгляд.
Один раз он сказал ей тихо: «Ольга, прости их. Прости — и жить начнёшь. А так сама себя в могилу загонишь».
— Не могу, батюшка. Они переступили.
— Ты первая переступила, когда прокляла. Бог — любовь, а не проклятие. Ты Его имя на себя наделала.
Она уходила, не оборачиваясь, и дома опять садилась к окну. Соседки её жалели, но с каждым месяцем всё меньше, потому что любая попытка утешения натыкалась на стену: «Вы не понимаете, у меня сын предатель». Вера Степановна перестала заходить под предлогом больных ног.
Через полгода позвонил Миша. Она знала, что он хотел помириться, уговаривал Свету, но Света боялась её как огня. Боялась «сглаза» и «порчи».
— Мам, родился Паша. Четыре двести. Я назвал в честь деда.
Ольга Петровна молчала. В трубке слышно было тихое дыхание сына.
— Ты слышишь? У тебя внук.
— У меня нет внука, — голос женщины был спокоен. — Я сказала, что у моего сына нет детей, потому что сына больше нет. Есть какой-то чужой дядька, который продал мать за квартиру.
— Мама, — Миша запнулся, и она услышала, как он сглатывает слюну. — Я тебя умоляю. Приезжай. Посмотри на него. Он вылитый я в детстве.
— Я уже всё сказала.
Она повесила трубку, сбросила телефон в ящик кухонного стола и налила себе валокордина.
Потом подошла к окну. На улице шел сентябрьский дождь. И в этом дожде, в этом сером небе, она вдруг увидела себя со стороны.
Женщину в наглухо застегнутом халате, с пучком седых волос, с иконой в красном углу и с пустотой внутри.
— Господи, накажи их, — прошептала она. — Накажи за боль мою. За ночи мои. За унижение.
Но небо молчало, а за окном бесшумно падали листья. А через несколько дней Аня случайно встретила в переходе метро Веру Степановну.
Соседка вздохнула: «Мать твоя совсем одна. Сидит, смотрит в стену. Письма пишет. И всё проклинает».
Аня посмотрела на разноцветные плитки перехода и сказала тихо: «Пусть. Она выбрала сама эту жизнь».