Дверь моего кабинета открылась в десять сорок две. Вошла моя младшая сестра Лиля. Двадцать четыре года, светло-русые волосы, пуховик нараспашку, в руках — медицинская карта и направление на УЗИ.
Она увидела меня. Побледнела так, что кожа стала почти прозрачной. Развернулась к двери.
— Лиля. — Я сказала это спокойно, не вставая со стула. — Закрой дверь. С той стороны, где ты сейчас стоишь. И раздевайся. Я твой врач сегодня. По записи. Ты пришла на УЗИ малого таза в десять сорок, опоздала на две минуты. Следующий пациент в одиннадцать. У нас восемнадцать минут.
— Гуль… — она смотрела на меня бешеными глазами. — Я не знала, что это ты. Я через сайт записывалась, мне дали свободного врача… я… я уйду, я к другому…
— Не уйдёшь. Запись сделана, страховой полис прикреплён, отказ от приёма врача я тебе не подпишу. Лиля. Я. Тебя. Жду. На. Кушетке.
Она зашла. Закрыла дверь. И начала молча раздеваться.
Я смотрела на неё спокойно, как на любую другую пациентку. На моём бейдже было написано «Гульнара Ринатовна Хамидуллина, врач акушер-гинеколог, высшая категория». Семнадцать лет стажа. Тысячи приёмов. Я профессионал.
Я не знала тогда, что увижу через четыре минуты на экране УЗИ.
…
Меня зовут Гульнара. Тридцать восемь лет. Акушер-гинеколог в обычной городской женской консультации в Казани, в районе Ново-Савиновский. Татарка по обоим родителям. Старшая дочь в семье. Младшая сестра — Лилия, на четырнадцать лет моложе, поздний ребёнок у мамы.
Муж — Константин, тридцать девять, русский, инженер на «Казаньоргсинтезе», ведущий специалист. Мы вместе одиннадцать лет, в браке девять.
Детей у нас нет.
Не потому, что не хотим. Потому что у меня — бесплодие неясного генеза. Дикая ирония судьбы для акушера-гинеколога, я знаю. Я каждый день принимаю беременных. Веду их по триместрам. Вижу первое сердцебиение на УЗИ. Поздравляю. Радуюсь искренне. Потом иду домой — и плачу в ванной с включённой водой, чтобы Костя не слышал.
Семь лет лечения. Гормоны. Лапароскопия. Два ЭКО — оба неудачные. Третье ЭКО мы планировали на февраль, я уже накопила деньги (ЭКО в хорошей клинике стоит около двухсот пятидесяти тысяч, плюс препараты ещё около ста — итого триста пятьдесят, я копила два года).
Костя меня поддерживал. Внешне. Говорил «всё будет, Гулюш, мы пройдём это вместе». Гладил по голове. Покупал цветы по пятницам. Идеальный муж в ситуации жены-неудачницы, которая не может родить.
Лилю, мою младшую сестру, я тоже считала своей частью жизни. Она приехала из Альметьевска в Казань три года назад поступать в КФУ на филфак. Я её устраивала на квартиру, помогала деньгами, кормила по выходным, водила к врачам, когда болела. У нас четырнадцать лет разницы — я ей была почти как вторая мать. Мама в Альметьевске вечно работала (работала завучем в школе до пенсии, пенсионерка с пятидесяти пяти, сейчас ей шестьдесят три), и Лилей с её четырнадцати лет занималась в основном я.
Лиля бывала у нас дома часто. Костя её называл «сестрёнка», возил на машине, когда мне некогда. Они дружили. Я радовалась.
Дура.
…
— Лиля. Когда последняя менструация?
Я говорила голосом врача. Не сестры. Голос врача — это очень удобный инструмент. В него можно спрятать всё что угодно — растерянность, боль, шок. Пациент видит профессионала. Он не видит человека.
— Восьмого августа.
Я посмотрела на календарь. Сегодня — двенадцатое октября. Девять недель и три дня.
— Половой партнёр постоянный?
— Гуль…
— Лилия Ринатовна. Я. Ваш. Врач. Отвечайте на вопрос.
— Да. Постоянный.
— Контрацепция?
— Не использовали последние два месяца.
— Тест делали?
— Да. Положительный. Два теста. Я… я пришла подтвердить и встать на учёт.
— Хорошо. Ложитесь.
Я надела перчатки. Включила аппарат. Нанесла гель. Молча провела датчиком по её животу.
На экране появилось маленькое изображение. Эмбрион. Девять недель. Сердцебиение — сто шестьдесят два удара в минуту. Норма. Беременность развивается нормально, угроз нет.
— Беременность маточная, девять недель плюс три дня по копчико-теменному размеру. Сердцебиение есть, развитие соответствует сроку. Поздравляю.
Я говорила это машинально. Стандартная фраза. Я её произносила тысячи раз. Сейчас она прозвучала, как из чужого рта.
Лиля заплакала. Тихо. Не от радости.
— Гуль… прости меня. Я не хотела… так получилось…
И тут она сказала фразу, после которой я перестала дышать на секунду. Не от того, что она беременна. А от того, что я уже знала, но до этой секунды могла надеяться, что ошибаюсь.
— Костя обрадуется, наверное. Я ему ещё не говорила.
…
Костя.
Костя — это мой Костя. Других Кость в нашей семье нет.
Я положила датчик. Сняла перчатки. Очень аккуратно, не торопясь. Помыла руки. Села за стол. Взяла ручку. Стала заполнять бланк УЗИ.
Лиля лежала на кушетке. Не одевалась. Смотрела на меня.
— Гуль…
— Лилия Ринатовна. Беременность подтверждена, заключение я выпишу. С этим заключением вы пойдёте в регистратуру, встанете на учёт. Я не буду вашим участковым врачом — это конфликт интересов, я напишу отказ от ведения, вас прикрепят к моей коллеге, Эльвире Ильдаровне. Она хороший специалист. Все вопросы по беременности — к ней. Вопросы социального и семейного характера — не ко мне. Вопросы личного характера ко мне закрыты с этой минуты. Одевайтесь.
— Гуль, ну послушай!..
— Лилия Ринатовна. Одевайтесь. Время приёма заканчивается через четыре минуты. После вас у меня пациентка с угрозой выкидыша. Я не имею права тратить её время на ваш личный вопрос. Одевайтесь и идите в коридор.
Она оделась. Молча. Подошла к двери. Остановилась.
— Гуль. Костя меня правда любит. А с тобой он… ну, из жалости уже. Ты семь лет родить не можешь, он же мужик, ему наследник нужен. Я ему рожу, ты не сможешь. Это просто природа. Ты пойми.
Я подняла глаза от бланка.
Знаете, что самое страшное в этой фразе? Она сказала её искренне. Двадцатичетырёхлетняя девочка, моя сестра, которую я с её четырнадцати лет таскала по поликлиникам, кормила супом, давала деньги на учебники, — стояла в дверях моего кабинета и искреннесчитала, что Костя со мной «из жалости», потому что я «бракованная», и что она оказывает мне услугу, рожая ему «наследника».
Я молча смотрела на неё несколько секунд. Потом сказала:
— Лиля. Выйди. Сейчас.
Она вышла.
Я нажала кнопку вызова медсестры. Сказала: «Алсу, переноси следующего пациента на пятнадцать минут. Мне нужно сделать звонок».
Алсу удивлённо посмотрела (я никогда никого не переношу), но кивнула.
Я закрыла дверь кабинета. Села. Достала телефон.
Позвонила маме.
…
Маму зовут Разиля Фаритовна. Шестьдесят три года. Бывшая завуч школы в Альметьевске, преподавала русский язык и литературу. Татарка строгого восточного воспитания, пенсионерка, живёт одна (отец умер шесть лет назад). Властная. Решительная. Не любит истерик. Уважает чёткость.
Я набрала её номер. Она ответила на третьем гудке.
— Гулюш, доченька. Что случилось? Ты на работе же сейчас.
— Мам. Слушай меня. Спокойно. Я говорю врачебным голосом, не истерю.
— Слушаю.
— Лиля беременна. Девять недель. Я её сегодня смотрела на УЗИ — она ко мне записалась случайно через сайт, не зная, что попадёт ко мне. Беременность от Кости. Моего Кости. Она мне это сказала только что в кабинете, прямым текстом.
Тишина.
Долгая. Секунд десять.
Я слышала только её дыхание.
Потом мама сказала — очень спокойно, очень ровным голосом:
— Гулюш. Ты сейчас на работе?
— Да.
— Доработай день. Не отпрашивайся, не уходи раньше. Принимай пациентов, как ни в чём не бывало. Это важно. Ты — врач, ты профессионал, ты не имеешь права срываться на работе. Поняла?
— Поняла.
— Костю сегодня не трогай. Веди себя обычно. Приди домой, ужин приготовь, лицо нормальное держи. Это один вечер, переживёшь. Я к утру буду в Казани. Я выезжаю сейчас.
— Мам…
— Гулюш. Это моё теперь. Ты мне доверь. Я тебя растила тридцать восемь лет, я знаю, как тебя сейчас защитить. Лилей я займусь сама. Костей — тоже. Ты только сегодняшний вечер выдержи и ничего не делай. Можешь?
— Могу.
— Молодец. Я тебе перезвоню, когда буду в Казани. Пока.
И всё. Положила трубку.
Я посидела минуту. Потом нажала кнопку вызова: «Алсу, заводи следующую».
Я доработала день. Приняла ещё восемь пациенток. Профессионально, без сбоев. Никто ничего не заметил.
…
Вечером я пришла домой. Костя был дома, смотрел телевизор. Поцеловал меня в щёку: «Привет, Гулюш, как день?» — «Нормально, Костенька, устала». Я приготовила ужин — азу по-татарски, как он любит. Поужинали. Посмотрели вместе сериал. Легли спать.
Я лежала рядом с ним и думала: вот человек, с которым я прожила одиннадцать лет. Который меня держал за руку после второго неудачного ЭКО, когда я выла в подушку три дня. Который мне говорил «Гулюш, мы справимся, я тебя люблю любой». Этот человек последние два месяца минимум — а на самом деле, скорее всего, дольше — спал с моей младшей сестрой. И ни разу, ни одним движением лица, не выдал себя. Гладил меня по голове. Покупал цветы по пятницам. Поддерживал в мыслях о третьем ЭКО.
Это пугает больше, чем сама измена. Способность так хорошо врать одиннадцать лет — это не слабость, не «оступился», не «затянуло». Это талант. Это профессиональный уровень обмана.
Я заснула в три ночи. Проснулась в семь. Костя ушёл на работу в половине восьмого. В восемь пятнадцать в дверь позвонили.
Это была мама.
…
Мама приехала на ночном поезде. С небольшим чемоданом. В пальто, в платке (татарский платок на голове, традиционно завязанный). Без макияжа. Лицо — каменное, восточное, непроницаемое.
— Гулюш. Чай поставь. И слушай.
Я поставила чай. Села.
— Я сейчас поеду к Лиле. Адрес её квартиры у меня есть. Я заберу её и увезу в Альметьевск сегодня же. Поездом в семнадцать сорок. Билет уже куплен на двоих — на меня и на неё. Ребёнок останется. Я её не буду заставлять делать аборт — это её тело, её выбор, и в девять недель в нашей семье аборт никто не делает, у нас так не принято. Она родит. Под моим присмотром. В Альметьевске. Я ей помогу с ребёнком. Я ещё крепкая, я подниму внука или внучку.
— Мам…
— Слушай дальше. Костю я в её жизни больше не вижу. Никогда. Ни как отца ребёнка, ни как мужчину, ни как фамилию в свидетельстве о рождении. В графе «отец» будет прочерк, я Лилю заставлю это подписать. Я ей объясню: либо она вычёркивает Костю полностью, либо она из этой семьи вычёркивается сама. Выбор у неё будет такой. Я её знаю — она струсит и согласится. У Лили характера нет, она тряпка, в отца пошла, царствие ему небесное.
— А Костя?
— А Костя — это твоё дело, доченька. Я в твою семью не лезу. Ты взрослая женщина, врач, тридцать восемь лет, ты сама решишь, что с ним делать. Я только тебе одно скажу: прощать нельзя. Не потому, что измена. Измены бывают. А потому что — с твоей сестрой. С девочкой, которую ты растила. Это уже не измена, это что-то другое, чему даже названия нет. Этого не прощают, доченька. Гордость не позволит, и правильно сделает. Ты всё, что хочешь, делай — разводись, имущество дели, в суд иди. Но не прощай.
— Хорошо, мам.
— И ещё. Я знаю, что у тебя был контракт в Турции на подпись, в Анталье, в той клинике, где тебя три года ждут. Ты его подписать не могла, потому что Костя не хотел переезжать. Так?
— Так.
— Подписывай. Уезжай. На четыре года, на сколько они зовут. Тебе тридцать восемь, ты молодая ещё, у тебя вся жизнь впереди. Может, там встретишь нормального мужика, может, не встретишь — это уже как Аллах даст. Но здесь тебе оставаться нельзя. Здесь — Костя, Лиля, ребёнок. Ты с ума сойдёшь, видя их всех. Уезжай. Я тебя в Альметьевск ждать буду — приедешь к маме в гости раз в полгода, посмотришь на племянника или племянницу, и обратно в Анталью. Это правильно.
Я смотрела на маму и думала: вот она. Татарская мать шестидесяти трёх лет. Бывшая завуч. За двадцать минут расписала мою жизнь и жизнь моей сестры на ближайшие десять лет — разумно, жёстко, без слёз и без лишних слов. И ведь права во всём.
— Мам. Спасибо.
— Не благодари. Это моя работа — мать. Я её должна была лучше делать, когда Лиля была маленькая. Видимо, где-то недосмотрела, раз девочка выросла такая… — мама замолчала, подбирая слово. — …слабая на чужое. На чужого мужа польстилась. На сестринского. Это позор, Гулюш. Это позор семьи. Я с ней буду работать. Десять лет уйдёт — буду десять лет. Но человек из неё ещё получится. А если не получится — значит, не получится. Внука всё равно подниму. Ребёнок ни в чём не виноват.
Мама допила чай. Встала.
— Поехала. К пяти жду тебя на вокзале — попрощаешься с сестрой. Спокойно, без сцен. Так положено. Она тебе сестра, что бы она ни сделала. Кровь — это кровь. Прощения не дашь — а попрощаться обязана.
И уехала.
…
Дальнейшее я опишу коротко, потому что подробности — больные, а подробности больного никому не нужны.
Мама приехала к Лиле в съёмную квартиру в одиннадцать утра. Что она ей сказала за эти шесть часов — я не знаю, и Лиля никогда мне не рассказала. Знаю только результат: к пяти вечера Лиля стояла на перроне Казанского вокзала, с одним чемоданом, бледная, без макияжа, глаза вниз. Мама стояла рядом, прямая, как палка, в платке.
Я приехала. Подошла. Лиля заплакала. Я её обняла — коротко, формально, как мама велела. Сказала тихо: «Лиля. Ребёнок не виноват. Береги его. Остальное — забыли».
Это была неправда. Не забыли. Ничего не забыли. Но при маме надо было сказать именно так — и я сказала.
Поезд ушёл. Я уехала домой.
…
Дома ждал Костя. Он уже знал — Лиля ему написала из поезда. Он сидел на кухне, серый, с пустым стаканом перед собой.
— Гуль…
— Костя. Без речей. Завтра я подаю на развод. Имущество — пополам, как по закону. Машину забираешь ты, она оформлена на тебя. Квартиру (двушку на Чистопольской, мы её брали в ипотеку шесть лет назад, выплатили четыре года назад) продадим, деньги пополам. Я свою половину забираю и уезжаю. Контракт в Анталье я подписываю на следующей неделе. Уезжаю на четыре года.
— Гуль, давай поговорим…
— Костя. Мы поговорим один раз. Сейчас. Объясни мне одну вещь — не для прощения, для понимания. Зачем — с Лилей? В Казани полтора миллиона женщин. Ты мог изменить с любой. Зачем именно с моей сестрой?
Он молчал минуту. Потом сказал — очень тихо:
— Потому что она… она была рядом. Она приходила к нам, она с тобой не сравнивалась, она не была тебе соперницей в моей голове, она была — другая категория. Я думал, это ничего не значит. Что это вообще как будто не считается. Потому что она же родственница, не баба со стороны. Я… я даже сам себе так это объяснял. Что это не измена, а как будто… не знаю.
Я смотрела на него.
— Костя. Ты сейчас сказал самое страшное, что мог сказать. Ты не понимаешь, что именно сейчас сказал. Но я тебе переведу. Ты только что признался, что считал мою сестру не человеком. Не женщиной с лицом, телом, душой. А функцией — «родственница, рядом, удобная». Поэтому тебе и казалось, что «не считается». Ты её использовал как вещь — она тебе подвернулась под руку, ты её взял. Меня — обманул. Её — использовал. И при этом считаешь себя приличным мужиком, которого «затянуло».
Он молчал.
— Это будет ребёнок, Костя. Через семь месяцев. Лиля рожает. Мама забрала её в Альметьевск. В свидетельстве о рождении в графе «отец» будет прочерк. Мама так решила. Лиля согласилась. Ты этого ребёнка никогда не увидишь, если только сам не подашь в суд на установление отцовства — а я тебе не советую, потому что мама в этом случае сделает твою жизнь в Казани невозможной. Она у меня бывшая завуч, у неё пол-Альметьевска её бывших учеников, в том числе в МВД, в прокуратуре, в администрации. Она тебя не убьёт, конечно — она интеллигентный человек. Но она сделает так, что ты лет пять будешь по судам ходить и нервы тратить. А ребёнка всё равно не увидишь — Лиля от тебя откажется письменно, мама её заставит. Поэтому подумай дважды.
— Гуль, я не собирался…
— Вот и хорошо, что не собирался. Уйди из квартиры до завтра. Снимай себе жильё, я тебе даю срок до конца недели вывезти вещи. Ключи отдашь курьером. Видеться не хочу.
Он встал. Постоял в дверях. Сказал:
— Гуль. Я всё равно тебя любил. Это правда.
Я посмотрела на него.
— Костя. Не оскорбляй слово «любовь». Используй другое слово. «Привычка», «удобство», «жалко выбрасывать». Любое. Только не «любил». Любящие — так не делают. Уходи.
Он ушёл.
…
Развод оформили за два месяца — без скандалов, без суда, через ЗАГС, потому что детей нет, и имущество мы разделили мирно (я не стала с ним воевать за лишнюю сотню тысяч — мне хотелось закрыть это быстро). Квартиру продали в декабре — за двенадцать миллионов триста, поделили пополам, мне досталось шесть сто пятьдесят. Этого хватило на закрытие мелких долгов, на подушку безопасности и на переезд.
Контракт в Анталье я подписала в ноябре. Международная клиника репродукции и акушерства, отделение для русскоязычных пациенток — их там много, переехавших и приезжающих рожать. Зарплата — около пяти тысяч евро в месяц после налогов, плюс жильё от клиники в первый год. Контракт на четыре года с возможностью продления.
В январе я улетела.
…
Сейчас октябрь. Прошёл год.
Я живу в Анталье, в районе Лара, в трёхкомнатной квартире от клиники, с видом на Средиземное море. Работаю шесть дней в неделю, оперирую, веду беременности. На турецком говорю свободно — освоила за полгода (татарский база у меня была, языки родственные, многое понятно). С пациентками (а их у меня много из России, из Украины, из Казахстана) общаюсь на русском.
Лиля родила в мае. Девочка. Назвала Самирой. Мама с ней нянчится, Лиля доучивается заочно в КФУ, переведшись на дистант. Мама мне присылает фотографии раз в месяц — Самира хорошенькая, на меня похожа в детстве (мама показывала рядом мою и её фотографию). Я смотрю на эти фотографии спокойно. Без боли. Это маленький человек, она ни в чём не виновата. Когда вырасту до того уровня, чтобы быть с ней рядом, — буду рядом. Пока — рано. Я ей через маму отправила к рождению подарок (золотую цепочку с татарским оберегом «бети» — традиционный наш оберег для младенцев), и всё.
С Лилей я не общаюсь. Мама мне сказала: «Гулюш, не торопись. На это нужно лет пять минимум. Потом, может, поговорите. А может, и нет. Не торопись прощать — дешёвое прощение никого не лечит».
Костя, по слухам, женился через восемь месяцев после развода. На какой-то девушке с работы, тридцати лет. Уже, говорят, ждут ребёнка. Не моё дело.
Самое странное — мне его не жалко и не больно. Совсем. Я его как будто стёрла. Не потому, что я железная. А потому, что в тот вечер на кухне, когда он сказал «она была не баба со стороны, не считается», — я увидела человека, которого никогда раньше не знала. Я одиннадцать лет жила с маской. Маска оказалась лучше, чем то, что было под ней. Прощаться с маской — не больно. Прощаться с настоящим — было бы больно. А его настоящего я просто не любила. Я его и не знала.
…
И знаете, что произошло этим летом, в июле?
Я была на консультации в нашей клинике — рутинный осмотр, я раз в год прохожу полное обследование как сотрудник клиники бесплатно. Пришла к коллеге-репродуктологу, доктору Айше. Сдала анализы. Айше посмотрела результаты и сказала:
— Гульнара. Я не знаю, что произошло за этот год. Но твои анализы — другие. Другой гормональный фон. Другой ответ яичников. Если бы я тебя не знала, я бы сказала, что у тебя совершенно нормальная фертильность для тридцати девяти лет. Ты планировала ЭКО? Подумай — может быть, тебе оно теперь и не нужно. Попробуй естественным путём. Только сначала найди, с кем.
Я засмеялась. Впервые за год — по-настоящему.
«С кем» — это уже другая история. Может быть, найду. Может быть, не найду. У меня впереди ещё несколько лет здесь по контракту, у меня работа, которую я обожаю, у меня море под окном и хорошие коллеги. Если Аллах захочет — пошлёт мне человека. Если не захочет — буду жить одна, и тоже хорошо.
Главное, что я поняла за этот год: бесплодие у меня было не из-за организма. Все эти семь лет анализов, гормонов, ЭКО — у меня тело не хотело рожать ребёнка от Кости. Тело знало раньше, чем голова. Тело видело в нём что-то, что я в упор не видела. Тело отказывалось. А я его, бедное, гормонами заставляла.
Сейчас тело отдохнуло. Расслабилось. Стало нормальным. И, может быть, ещё родит — если сложится.
А может, не сложится — и я к сорока пяти удочерю девочку. Их в Казани много в детских домах, особенно татарочек, которых русские семьи не берут из-за внешности. Я бы взяла. У меня есть ресурс. У меня есть любовь. У меня нет только времени — но это вопрос пары лет.