Она ждала его семь месяцев, а он вернулся с другой
Надежда провожала мужа в середине апреля. Рома уезжал на вахту — нефтянка, Тюменская область, деньги обещали большие. Дома остались двое детей — двенадцатилетний Петя и восьмилетняя Соня, — а ещё огород, куры, а ещё в доме мать Ромы, которая была старой и слабой, ходила с трудом, но по дому кое-как сама — Надя только еду ей оставляла.
— Ты главное не пропадай, — сказала Надя на прощание и поправила ему воротник куртки.
— Звонить буду. Раз в неделю. Нормально?
— Нормально.
Рома сдержал слово месяца два. Потом звонки стали реже, короче, а затем и вовсе исчезли. Надя сама набирала — иногда отвечал, чаще нет. Говорил: «Устал, завал, не могу говорить». Она верила. Потому что надо было верить. Иначе зачем всё это?
— Мам, папа скоро приедет? — спросила Соня.
— Через полгода, солнышко. Ты же у меня терпеливая.
Сама Надя уже сбилась со счёта. Соседка тётя Зина, деревенская сплетница, как-то спросила:
— Слушай, девка, а не боишься? Там же бабы всякие крутятся.
— Рома не такой, — отрезала Надя.
Тётя Зина только вздохнула.
Жизнь текла своим чередом. Утром — детей в школу, потом на работу в сельскую администрацию (она там уборщицей числилась, но делала всё подряд: и бумаги разносила, и полы мыла, и за архивом следила). Вечером — дети делали уроки, Надя проверяла их между делом, готовила и убирала, в доме было тихо и устало. Когда дети засыпали, Надя сидела у окна. Смотрела на пустую улицу. Ждала.
Рома вернулся в конце ноября. Снег уже лёг, мороз под тридцать. Надя варила суп, когда во дворе залаял пёс. Она выглянула в окно — и замерла.
Из такси выходил Рома. За ним — женщина. Молодая, в длинном чёрном пуховике, с двумя большими чемоданами. Рома помог ей вытащить багаж, кивнул на дом, что-то сказал. Она выглядела растерянной.
Надя не чувствовала ничего. Она отставила кастрюлю, вытерла руки о фартук, сняла его и повесила на крючок. Медленно, будто во сне, вышла в коридор, надела сапоги, куртку и открыла дверь сама.
На крыльце она встретила их.
— Здравствуй, Надь, — сказал Рома. — Ты дома? Я не ждал...
— А она кто? — спросила Надя спокойно. Настолько спокойно, что самой стало страшно.
— Меня Лена зовут, — сказала женщина, стараясь держаться спокойно. — Вы, наверное, Надежда? Рома так много о вас рассказывал.
— Правда? И что же?
Рома кашлянул. Лена замерла, поняв, что что-то не так.
— Надь, можно мы внутрь зайдём? Холодно же.
— Можно, — ответила Надя. — Только вы вдвоём заходите. А я отсюда уйду.
Она сошла с крыльца во двор. Рома схватил её за рукав:
— Ты чего, Надь? Куда? Давай поговорим. Спокойно.
— Спокойно? — Надя развернулась к нему. — Ты привёз бабу в мой дом. В дом, где спят наши дети. Ты почти не звонил последние полгода. Я здесь одна спину гнула, твою мать кормила, твоих детей растила. А ты привёз. Бабу. В мой дом.
Голос у неё сорвался на последних словах. Но слёз не было. Ни одной.
Лена сделала шаг назад:
— Слушайте, я не знала. Рома сказал, что у вас всё решено, что вы расстались…
— Не решено! — крикнула Надя. — Ничего не решено! Я его семь месяцев ждала! Семь! Вы представляете, что это такое — ждать человека, когда он не звонит, не пишет, а ты всё равно веришь?
Рома молчал. Он стоял, опустив голову, и молчал.
— Ну давай, Рома, — сказала Надя. — Скажи что-нибудь.
— Прости, — выдавил он. — Не хотел, чтобы так получилось.
— А как хотел? По-хорошему? С чемоданом собрала бы, чаю налила, благословила? Ты вообще понимаешь, Рома, что ты сделал?
Она вернулась в дом, чтобы собрать самое необходимое — для себя и детей. Рома попытался за ней, но она захлопнула дверь прямо перед его носом. Он остался на крыльце, но через минуту ушёл в дом матери — ждать. Мать Ромы заметалась в своей комнате, но так и не вышла — дверь даже не открыла. Она не заступилась — боялась остаться одна.
Из дома Надя вышла через десять минут. С двумя большими сумками и рюкзаком — всё, что взяла для себя и детей. Ромы на крыльце уже не было.
Она ушла к своей подруге Катерине. Та жила на другом конце деревни одна, в своём доме. Катерина увидела Надю на пороге с сумками, не стала ничего спрашивать. Молча забрала у неё обе сумки, открыла дверь шире, обняла, впустила. Рюкзак Надя занесла сама. Провела Надю на кухню, потом поставила чайник на плиту и вышла в другую комнату, оставив Надю одну.
Дети пришли из школы и по привычке зашли в дом отца. В доме были Рома, Лена и мать Ромы. Мать Ромы так и осталась в своей комнате, не выходя. Дети увидели Лену. Петя молча развернулся и увёл Соню к Катерине. Надя уже была у Катерины, дети пришли туда из школы. Рома с Леной всё это время жили в доме Нади. Все три дня, пока Рома с Леной был в доме, Надя с детьми жила у Катерины.
Соня плакала, Петя молчал. Он уже всё понял.
— Мам, а папа теперь с той тётей жить будет? — спросил Петя.
— Будет, наверное.
— Он к нам не вернётся?
— Нет, Петя. Не вернётся.
Соня разревелась громче. Надя села на пол, обняла их обоих, прижала к себе. Катерина вышла из комнаты, оставила их одних.
Через три дня Рома уехал. С Леной. Он приходил к Катерине, хотел поговорить, но Надя вышла на крыльцо и ответила только:
— Алименты переводи. Детям я скажу сама. А ты — иди. И не возвращайся.
Он попробовал сказать что-то про любовь, про то, что «так получилось», про то, что она «хорошая и сильная, найдёт себе лучше». Надя слушала не поднимая глаз. Потом развернулась, зашла в дом и закрыла дверь перед его носом.
В первую ночь после отъезда Ромы она плакала. Долго. Уронив лицо в подушку, чтобы дети в соседней комнате не слышали. Катерина не подходила — понимала, что эти слёзы надо выплакать полностью, без свидетелей.
После отъезда Ромы Надя с детьми вернулась в свой дом. Рома забрал только свои вещи и Ленины чемоданы.
А мать Ромы осталась. Не уехала с ним.
Она сидела у окна, смотрела вслед машине и молчала. А потом сказала Наде:
— Не хочу я с ним. Не хочу с той, чужой. Предал он меня. Предал тебя. Предал внуков.
Надя молчала. Она не ждала от свекрови ни любви, ни помощи — привыкла надеяться только на себя.
Но мать Ромы думала долго. Всю зиму. Смотрела, как Надя таскает дрова, как Петя взрослеет не по годам, как Соня плачет по ночам. И в марте она позвала нотариуса из района.
— Дом я переписываю на тебя, Надя, — сказала она твёрдо. — Не на сына. Не на ту, что его увела. На тебя и детей. Ты эту крышу уберегла. Ты тут хозяйка. А он… пусть живёт как хочет. Мне такого сына не надо.
Надя заплакала. В третий раз за всю эту историю. Но совсем другими слезами.
---
Зима была тяжёлой. Денег не хватало, Надя брала дополнительные смены, мыла полы в школе по вечерам. Петя помогал — таскал дрова, помогал носить воду вёдрами из колодца со своего двора, сидел с Соней, пока мать была на работе. Она смотрела на него и чувствовала боль — не свою, а за него. Ребёнок становился мужчиной не по годам.
Но где-то в конце февраля что-то сломалось. Или наоборот — собралось.
Однажды Надя вернулась с работы, а Петя уже приготовил ужин. Картошка с тушёнкой, Соня накрыла на стол. Они ждали её. С цветами. Сухие травы и бессмертники, которые сами собрали в августе, когда ещё верили в папу. После его отъезда хотели выбросить, но в конце февраля решили: пусть маме будут.
— Мам, ты у нас самая сильная, — сказал Петя. — Мы тебя любим.
Катерина дала Наде свои старые учебники по бухгалтерии, месяц та занималась по ночам. А потом поговорила с главбухом, объяснила ситуацию, та согласилась взять Надю помощником на полставки, обещала обучить на месте. Надя схватывала на лету — просто раньше некуда было развиваться.
С Ромой она больше не виделась. Он платил алименты, иногда звонил поговорить с детьми. Соня бежала к телефону, но Петя опережал её, брал трубку, выслушивал и сухо отвечал: «У нас всё хорошо, до свидания».
Однажды Катерина спросила Надю за чашкой чая:
— А если бы сейчас вернулся? Что бы сделала?
Надя усмехнулась:
— Дверь бы не открыла.
Она отпила чай, откусила пирог с яблоками, который испекла сегодня утром. Смотрела на дочь, на сына, который решал задачи за кухонным столом. За окном уже чувствовалось приближение весны.
И понимала: она выдержала. Не потому что хотела быть сильной. Просто другого выхода не было.