Настя стояла в прихожей с пакетом продуктов в руках, когда услышала это.
– Ключи оставь. Мы без тебя тут справимся.
Галина Петровна сидела на табуретке у зеркала и смотрела так, будто Настя пришла не к мужу, а забрела в чужую квартиру по ошибке. Рядом, прислонившись к дверному косяку, стоял Лёша. Молчал. Смотрел в пол.
Настя поставила пакет. Внутри лежали куриные бёдра, которые свекровь любила с картошкой, и банка маринованных огурцов из того самого магазина на углу. Она всегда покупала именно эти, потому что Галина Петровна однажды сказала: «Вот эти ничего, не кислые».
– Галина Петровна, я не понимаю. Что случилось?
– А чего тут понимать? Лёшке покой нужен после операции. Не суета твоя, а покой. Я сама за ним присмотрю.
Лёша две недели назад повредил колено на стройке. Мениск. Операция прошла нормально, врач сказал: разрабатывать, ходить понемногу, не лежать пластом. Настя отпросилась с работы на три дня, чтобы быть рядом. А на четвёртый приехала Галина Петровна. Из Калуги. С чемоданом и пледом.
И вот теперь она сидела в прихожей и просила ключи.
Настя посмотрела на мужа. Лёша переступил с ноги на ногу, поморщился от боли в колене и сказал:
– Мам, ну ты чего...
– Я чего? Я дело говорю. Ты после наркоза ещё толком не отошёл, а она тебя салатами кормит. Тебе бульон нужен. Бульон, Алексей!
Настя почувствовала, как щёки начинают гореть. Не от обиды. От бессилия. Она варила бульон. Каждый день. Куриный, как в интернете написано, с морковкой и лавровым листом. Но Галина Петровна заглянула в кастрюлю вчера вечером, покачала головой и вылила всё в раковину. «Пересолено», сказала. Настя попробовала потом остатки из половника. Нормальная соль. Обычная.
– Лёш, скажи что-нибудь, попросила Настя.
Он открыл рот. Закрыл. Потом выдавил:
– Может, правда... пару дней... мама побудет, а ты отдохнёшь?
Пару дней. Отдохнёшь. Настя стояла в собственной квартире, за которую они с Лёшей платили ипотеку уже четвёртый год, и ей предлагали отдохнуть. Где? У подруги на диване?
Она молча сняла ключи с крючка. Положила на тумбочку. И вышла.
На улице было плюс пять, начало ноября. Куртка на ней была лёгкая, потому что она забежала в магазин «на минутку» и не собиралась гулять. А теперь шла по Сиреневому бульвару без шарфа, без перчаток, с телефоном в кармане и тремя сотнями рублей.
Позвонила Свете. Подруга открыла дверь, не задавая вопросов. Просто налила чай, поставила перед ней тарелку с печеньем и села рядом.
– Опять?
– Опять.
Света знала всю историю. Потому что Галина Петровна приезжала не первый раз. Каждый приезд начинался одинаково: сначала улыбки и «ой, как вы тут хорошо устроились», потом замечания. Шторы не те. Кот перекормлен. Настя слишком поздно приходит с работы. И Лёша каждый раз молчал, как будто его рот заклеивали скотчем в ту секунду, когда мать переступала порог.
– Ты ему звонила? – спросила Света.
– Нет.
– Правильно. Пусть сам варится.
Настя пила чай и думала о том, что куриные бёдра остались в пакете в прихожей. Интересно, Галина Петровна приготовит их или выбросит из принципа, потому что Настя купила не те. Был бы повод.
Вечер тянулся медленно. Света ушла на кухню готовить ужин, и Настя осталась одна на диване с клетчатым пледом и котом Барсиком, который пришёл и лёг ей на колени. Чужой кот, чужой диван, чужой дом.
Телефон молчал до половины восьмого.
Потом пришло сообщение от Лёши: «Ты где?»
Настя набрала ответ: «У Светы». И всё. Ни объяснений, ни оправданий. Два слова.
Через минуту: «Приезжай, поговорим».
Она не ответила. Положила телефон экраном вниз и закрыла глаза. Барсик мурлыкал, и это был единственный звук, который она хотела сейчас слышать.
Без пятнадцати девять раздался звонок. Не Лёша. Галина Петровна.
Настя смотрела на экран, на имя «Свекровь» с маленьким кактусом вместо фото (это Лёша когда-то поставил, пошутил), и не могла заставить себя нажать «ответить». Но нажала.
– Настя. Приезжай.
Голос был другой. Не командный, не менторский. В нём была нотка, которую Настя слышала впервые за шесть лет. Растерянность.
– Что случилось?
– Лёшке плохо. Температура поднялась. Тридцать восемь и семь. Он говорит, что нога болит сильнее, чем утром. Я не знаю, что делать. Врач написал какие-то таблетки на листочке, а я этот листочек найти не могу.
Настя встала с дивана. Барсик мяукнул.
– Листочек на холодильнике, под магнитом с Анапой. Таблетки в верхнем ящике комода, рядом с кроватью, справа. Белая коробка с синей полоской.
– Подожди, я запишу...
– Галина Петровна. Я еду.
Она положила трубку, надела куртку и вышла. Света проводила её взглядом из кухни, но ничего не сказала. Только подняла большой палец. Или показала кулак. В полутьме коридора Настя не разобрала.
Такси приехало за семь минут. Водитель попался молчаливый, и это было спасением, потому что Настя не хотела говорить. Она смотрела на мокрый асфальт за окном и думала, что вся её жизнь с Лёшей состоит из таких вот моментов. Её выгоняют, а потом зовут обратно. Не потому что любят. А потому что без неё не могут найти таблетки.
Нет. Это несправедливо. Лёша любит. По-своему. Тихо, косноязычно, через «может, мама побудет». Он просто не умеет выбирать. Каждый раз, когда нужно встать между матерью и женой, он замирает, как кролик перед фарами. И ждёт, пока кто-нибудь решит за него.
Настя решала. Всегда.
Она открыла дверь своим запасным ключом, который лежал в кармане сумки и о котором Галина Петровна не знала. Маленький латунный ключ, сделанный «на всякий случай» три года назад, когда Настя потеряла основной и два дня ждала, пока Лёша закажет новый.
В квартире пахло подгоревшей кашей и валокордином.
Галина Петровна стояла в коридоре. Без привычной прямой спины, без поджатых губ. Маленькая женщина шестидесяти четырёх лет в вязаной кофте и тапочках.
– Я нашла таблетки. Но он одну уже выпил час назад, и я не знаю, можно ли ещё.
Настя прошла в комнату. Лёша лежал на диване, бледный, с мокрым полотенцем на лбу. Колено было опухшим. Она присела, проверила температуру своей рукой: горячий.
– Когда поднялась?
– Часа два назад, ответил он. И добавил, тихо: «Прости».
Одно слово. Маленькое, хриплое, произнесённое в подушку. Но Настя его услышала.
Она достала листочек из-под магнита, прочитала назначения. Одна таблетка каждые восемь часов, то есть следующую можно в одиннадцать. Позвонила на горячую линию клиники, описала ситуацию. Дежурная медсестра сказала: если к утру температура не спадёт, привозите.
Потом Настя пошла на кухню. На плите стояла кастрюля с пригоревшей пшённой кашей. В раковине лежала нечищеная морковь. На столе, в том самом пакете, нетронутые куриные бёдра.
Она молча достала бёдра, промыла, посолила. Поставила варить бульон. Настоящий, с морковкой и лавровым листом.
Галина Петровна вошла на кухню минут через десять. Постояла у двери. А потом сделала то, чего не делала никогда.
Села за стол и сказала:
– Научи меня. Как ты его варишь.
Настя обернулась. Она ожидала чего угодно: критики, замечания, молчаливого ухода. Но не этого.
– Обычно. Ничего особенного. Вода, курица, морковь, соль. Лавровый лист кладу в конце, за пять минут до готовности.
– Я всегда в начале клала. Мать моя так делала.
– Так тоже можно. Просто аромат сильнее, если в конце.
Они помолчали. Вода в кастрюле начала закипать, и на поверхности появилась пенка. Настя сняла её ложкой.
– Я погорячилась, сказала Галина Петровна. Не «извини». Не «прости». Но для неё это было равносильно тому, чтобы встать на колени.
Настя кивнула.
– Я знаю.
– Он мой единственный. Ты пойми. Мне кажется, что я лучше знаю, что ему нужно. А потом он лежит с температурой, и я стою как дура с этой морковкой и не могу вспомнить, где таблетки.
Галина Петровна говорила быстро, будто боялась, что если остановится, то больше не сможет начать. Её руки лежали на столе, и Настя заметила, какие они сухие. Кожа на костяшках потрескалась. Ноябрь, калужские ветра, и крем она, конечно, не признаёт. «Баловство».
– Галина Петровна, мне не нужно, чтобы вы уехали. Мне нужно, чтобы вы не выгоняли меня из моего дома.
Тишина. Только бульон булькал.
– Я не выгоняла. Я... ладно. Выгоняла.
Настя чуть не улыбнулась. Но сдержалась, потому что улыбка сейчас могла всё сломать.
Они просидели на кухне до полуночи. Бульон был готов к десяти. Настя отнесла Лёше чашку, он выпил и уснул. Температура к одиннадцати опустилась до тридцати семи и двух.
А на кухне произошло то, чего не происходило шесть лет. Они разговаривали. Не через Лёшу, не через обиды, не через хлопанье дверями. Просто два человека за столом с чаем.
Галина Петровна рассказала, как растила Лёшу одна после того, как муж ушёл. Ему было четыре. Она работала на двух работах: днём бухгалтером в совхозе, вечером мыла полы в школе. Лёша рос тихим мальчиком, который никогда не просил лишнего. И она привыкла решать за него всё, потому что он не просил.
Настя слушала и понимала. Не соглашалась. Но понимала.
– Вы боитесь, что он выберет меня и забудет вас.
– Не говори глупости.
Но по тому, как Галина Петровна отвела взгляд, Настя поняла: попала.
– Он не забудет. Он вас любит. Просто не умеет говорить. Вы же сами его таким вырастили, тихим.
Галина Петровна хмыкнула. Потянулась за печеньем, которое Настя достала из шкафа. Овсяное, с изюмом.
– Это какое?
– «Посиделкино».
– Ничего.
Высшая похвала.
Утром Настя проснулась на кресле в гостиной. Шея затекла, плед сбился на пол. С кухни тянуло чем-то странным. Она встала и пошла смотреть.
Галина Петровна стояла у плиты. В кастрюле кипел бульон. Морковка была нарезана ровными кружочками. Лавровый лист лежал на блюдце отдельно, ждал своей очереди.
– За пять минут до готовности, правильно? Не повернулась, но голос был почти мягкий.
– Правильно.
Настя села за стол. И впервые за шесть лет не почувствовала себя чужой на собственной кухне.
Лёша выглянул из комнаты, хромая.
– О. Вы обе тут. И не ругаетесь?
– Иди ложись, сказали обе одновременно.
Он послушался. А что ему оставалось?
Галина Петровна уехала через четыре дня. На пороге она остановилась, посмотрела на Настю и сказала:
– Бульон всё-таки пересаливаешь. Чуть-чуть.
И уехала.
Но вечером пришло сообщение. Короткое, без знаков препинания, потому что Галина Петровна так и не научилась нормально пользоваться смартфоном.
«Настя спасибо тебе за Лёшку береги его»
Настя прочитала, убрала телефон. Потом достала, прочитала ещё раз. И сохранила в избранное.
Ключи она повесила обратно на крючок. Запасной так и остался в кармане сумки. На всякий случай.