Весна в тайге обманчива.
С одной стороны — солнце, которое уже не греет по-зимнему, а жжёт, и звонкая капель с еловых лап.
С другой — это время, когда просыпается «злая мошкара».
А хуже мошкары только один зверь — малый, незаметный, да лихой. Клещ.
Агафья Лыкова, отшельница, прожившая в заимке в горах более восьми десятков лет, знала о таёжной хвори всё.
Знала, что после укуса может «трястица напасть», но в одиночку пережить такое — ох, тяжко.
Вспоминает с грустью и горечью весну 2014 года.
Она сама потом сбивчиво рассказывала на исповеди приехавшему геологу Ерофею, человеку редкому, кто мог её понять:
— Ночью проснулась, будто кто уголька в плечо положил. Жжёт и чешется. Пощупала — тельце липкое, твердое. Присосалась тварь. Я пинцетом, осторожно, крутила-вертела, вытащила. Но поздно было. Яд свой она уже впустила.
Сперва Агафья думала — отлежится. Любимый её способ: травяной отвар из бадана да лабазника, молитва на сон грядущий — и Господь милостив. Но на третьи сутки поняла — берёста горит, а она нет.
Диалог с самой собой (она часто в те дни говорила вслух, чтобы не обезуметь от одиночества):
— Ну что, Лыкова? Не встаёшь? — спросила она свой скрученный суставами позвоночник.
— Не встаю, — прошептали пересохшие губы.
— А печь кто топить будет? А дрова? А в огород выполоть?
— Не знаю... — голос её сел.
— Жар во мне стоит. Такой жар, будто в бане запарили, а выйти не пускают.
Голова кружилась так, что потолок в избе плыл вместе с иконами.
Агафья лежала на жёстких досках, укутавшись в старый тулуп, но её колотил озноб. Она знала: наступает та самая «клещевая горячка».
Через неделю к ней с трудом пробились лесники. Агафья, обычно бодрая и колючая на язык, лежала пластом. Ерофей потом рассказал в посёлке:
— Захожу, а она на меня глазами — как икона старая: строго, пронзительно, но слабо. «Помереть мне, — говорит, — Ерофей. Видно, отходила своё».
Я ей про больницу, про вертолёт, а она: «Не надо мне ихних уколов. Грех это — лечиться у мирских, когда душу готовить надо».
Но справилась Агафья не железным здоровьем , а упрямством, доставшимся от отца-старообрядца.
Вот как она сама описывала свои методы, когда отошла (уже позже, журналисту):
— Как спасалась? — переспросила она, заслоняя рукой глаза от солнца. — Первым делом: чеснок. Толчёный, с мёдом диких пчёл. Жевать.
Вторым: настойка из девясила. Третьим: если дух заходится, читать «Да воскреснет Бог» — ровно 90 раз. И не думать об укусе.
Думать о вечном.
Коли трясёт, вспоминай, как отцу Карпу Игнатьевичу тяжко было.
Ему — в скит с дырой, мне — с клещом.
Всё в руках Божьих.
Она выпила за день ведро кипятка с брусничным листом.
Она грызла серу лиственничную, которую сама же и набрала прошлой осенью.
И молилась.
Клещ её не победил. Но справлялась она с этим так, как умеют только русские старожилы тайги: без врачей, без таблеток.
С молитвой, яростью и верой в то, что «земля не примет того, кто сдался раньше времени».
Когда вертолёт санитарной авиации сел на прижим у реки Еринат, температура у Агафьи была уже под сорок.
Но в госпиталь её не повезли — она наотрез отказалась.
— Лечите на моей земле, — заявила она фельдшеру.
— Иголки свои от греха подальше уберите. Есть у меня настойка — выходила.
И вышла.
Так и живёт до сих пор.
А на то место, где тот клещ присосался, весной показывает рукой молодым туристам:
— Вот тут. Злая стрела была. Из-под листа. Но Господь уберёг. И вас убережёт — только веруйте да руки не опускайте.