Есть место одно заветное на земле Русской — спрятанное от чужих глаз, будто самим лешим укрытое. Там родник ключевой бьёт из-под древнего камня, и вода в нём ледяная, прозрачная до дна, словно слёзы русалки. Старики в деревне шептались: кто из ручья напьётся да умоется — исцелится от недугов, жить будет долго и без хлопот. А ещё говорили, что загаданное у родника желание сбывается — но не всякому, не просто так.
Слова в старой тетради пропавшего историка почти выцвели, бумага пожелтела и крошилась по краям, будто само время её пожирало. На обложке торопливым, неровным почерком выведена фраза — словно предупреждение, словно заклинание: «Родник не всем открывается и исцеляет. Человека с чёрной душой он погубит, ибо в роднике вода — и живая, и мёртвая. Ворон охраняет то место».
Мужчина закрыл тетрадь и крепко задумался. Он нашёл её вместе со старой картой в заброшенном доме на краю деревни — дом стоял кособокий, с выбитыми окнами, словно раненная птица, забытая всеми. Ближайший сосед, дядя Гена, хмуро покуривая трубку, рассказал, что здесь жил чудаковатый профессор, который всё искал подтверждение сказкам, оживлял прошлое, как будто оно могло ответить ему из тьмы веков. За год он приезжал в эту деревню пять-шесть раз, купил этот домик и днями пропадал в лесах и полях, возвращался с глазами, полными тайн, и молчал, будто боялся спугнуть услышанное и увиденное.
В деревне к нему относились снисходительно: мол, городской профессор, что с него взять. Но старухи шептались по углам, что не к добру он ходит туда, где даже звери не водятся, где ветер шепчет чужие имена.
Историк пропал однажды в начале лета — ушёл в очередной поход и назад не вернулся. Одна бабка, добросердечная Марфа, принесла ему молока, да так и оставила на пороге — не дождалась хозяина. А когда утром снова пришла, молоко оказалось нетронутым, а на крыльце — странный след, будто коготь оставил царапину на дереве. Так начались поиски. Профессора не нашли, только рюкзак на ветке висел, будто его кто-то повесил нарочно, да панамка лежала внизу, словно её бросили в спешке. Решили, что в лесу сгинул, да родне телеграмму отправили. В этой глуши мобильные отродясь не ловили, и связь с миром обрывалась на краю тропы, ведущей к роднику.
Постепенно про историка забыли. Дом ветшал и грозился вот-вот развалиться, доски скрипели по ночам, будто стонали. Пока внезапно не приехал родственник пропавшего — молодой человек с усталыми глазами и свёрнутой в трубку картой, которую он сжимал так крепко, будто она могла рассказать ему то, что не успели люди. Он осмотрел дом, задержался взглядом на тёмном углу, где тени казались гуще, чем положено, и, развернув карту, понял: стрелки на ней ведут туда, куда никто из местных не ходил уже много лет. Туда, где вода — и жизнь, и смерть. Туда, где ворон стережёт тайну.
И в тот же вечер, когда солнце коснулось кромки леса, он услышал далёкий крик — не птичий, не звериный, а такой, будто сама земля вздохнула.
Матвей наблюдал за своей девушкой — можно сказать, гражданской супругой. Маша была бледной как стена, под глазами залегли тёмные круги. Вид у неё был уставший и болезненный: она только что вышла из ванной, обхватив себя руками, будто ей было холодно даже в тёплой комнате.
— Опять? — тихо спросил он.
— Ага. Я полежу немного, — едва слышно ответила она и, пошатываясь, направилась к дивану.
Марья заболела внезапно: пропал аппетит, поднялась температура, которую было трудно сбить. Сначала она думала, что просто простыла или подхватила вирус, но дни шли, а ситуация не менялась. От постоянной температуры слабость не отпускала ни на минуту. Она сильно похудела, кожа стала почти прозрачной, а волосы потускнели.
Матвей настоял на полном обследовании, которое не дало ровным счётом ничего. Анализы были чистыми, все остальные показатели — в норме. Её даже на рак проверяли — ничего. Врач посоветовал обратиться к психологу: «Часто болит тело, а лечить нужно душу».
Но Матвей видел: это не психосоматика. Он видел, как его Маша угасает на глазах, и это было страшнее любых диагнозов. Тогда-то ему и пришла мысль попробовать нетрадиционную медицину.
Один знакомый дал ему адрес бабки в глухой деревне — почти за семьсот километров от дома.
— Далековато, конечно, но того стоит, — рассказывал товарищ. — У нас с женой по детям глухо было. Никто помочь не мог. ЭКО не помогло — только деньги потратили зря. А тут бабка эта… Травы какие-то жена пила, да три ночи у неё провела. Короче, мы неделю в той глуши провели, но вот сам знаешь — Мишке уже год скоро.
— А телефон есть? — с надеждой спросил Матвей.
— Какой телефон? Там нет сети. Глухомань отменная.
— Как называется деревня?
— Вороний Бор.
Название показалось ему знакомым. Где-то он уже слышал его. Покопавшись в памяти, Матвей вспомнил: когда-то мать рассказывала про дядьку, который пропал в тех местах. Он был то ли историком, то ли филологом — Матвей точно не помнил. Дядька редко приезжал в родной город, а потом и вовсе исчез. Матери уже не было в живых, но он вдруг вспомнил о папке с документами, которая пылилась на антресолях. Дом в деревне Вороний Бор. Дядька почему то оставил сестре папку с документами и вскоре исчез.
Он поднялся наверх, достал пыльную папку и дрожащими руками развернул пожелтевшие бумаги. Среди них была старая карта, на которой чьей-то твёрдой рукой были сделаны пометки. Одна из них находилась недалеко от деревни — кружок с крестиком и надпись: «Родник». Рядом с ней корявым почерком было нацарапано: «Не ходи. Ворон стережёт».
Матвей нахмурился. Это звучало как бред сумасшедшего, но сейчас он был готов поверить во что угодно. Маша снова застонала в комнате, и он резко захлопнул папку.
Машина подпрыгивала на кочках, и Матвей думал, во сколько обойдётся потом ремонт. Подвеска стонала на каждой выбоине, будто жаловалась на судьбу. Сначала Маша отказывалась ехать.
— Матвей, это бесполезная трата времени и денег. Вот сдам ещё анализы…
— Маш, ты их по третьему разу сдавала — и ничего. Просто попробуем.
Маша промолчала и на следующее утро согласилась. Вещей брали немного: самое необходимое, продукты, лекарства, деньги. Дорога вышла тяжёлая. Маша устала, ей было плохо, но она переносила всё молча, лишь иногда вздрагивала, будто слышала что‑то, чего не слышал Матвей.
— Всё, связи нет, — пробормотала Мария, вертя телефон в руках. — Бесполезный кусок пластика.
— Заметь, дорогого пластика, — ухмыльнулся Матвей, но улыбка вышла натянутой.
Впереди показались крыши домов, и через пару минут они проехали указатель «Вороний бор 500 м». Деревня расположилась в небольшой долине, окружённой густым лесом, который словно стеной отгораживал её от остального мира. Когда они въехали в деревню, наступили густые сумерки, и улицы пустовали так, будто все жители разом исчезли.
— Как мы найдём дом? Темно, ни черта не видно!
Матвей только хотел ответить, как впереди показался человек. Это оказался мужик в рубашке и закатанных брюках, при этом босиком. В руках он нёс трёхлитровый баллон с мутной жидкостью, от которой слабо тянуло чем‑то травянистым и горьким.
— Любезный, нам нужна улица Лесная, дом пять. Подскажите, как проехать?
— И тебе доброго вечера, мил человек, — охотно отозвался мужик. — До конца улицы езжай и упрёшься прям в него, не проедешь. А по какой надобности в наших краях?
— По делу. Спасибо за помощь!
Старик кивнул и молча проводил машину взглядом.
— Ещё одни… Ну‑ну… Поглядим, как вам тут понравится, — тихо проговорил он, и его слова повисли в воздухе, словно предупреждение.
Тем временем Матвей и Маша выгружали вещи. Мужчина первым прошёл в дом, всё проверил. Дом был целый, но внутри было довольно грязно, видно, что давно никто не живёт. Пыль лежала плотным слоем, а в углах висела паутина, толстая и липкая, будто её нарочно плели для путников, которые решат заглянуть сюда. Наскоро убрав в одной комнате, они перекусили и легли спать в спальных мешках.
Ночью Матвею снились странные сны. Ему казалось, что кто‑то ходит по дому, шуршит в углах, шепчет его имя. Он просыпался, вглядывался в темноту, но ничего не видел. Лишь однажды ему почудилось, что в дальнем углу блеснули два маленьких огонька, словно чьи‑то глаза. Он зажёг фонарик — никого.
Утром они проснулись от громкого стука в дверь. Матвей выбрался из спальника и пошёл открывать.
— Кто там? — на всякий случай спросил он, понимая абсурдность вопроса.
— Сосед.
Матвей открыл дверь — и действительно, стоял вчерашний мужик, только на этот раз в калошах на босу ногу.
— Вы почему без спросу в чужом доме ночуете? — строго спросил мужик. — Я тут за главного.
— Вы типа мэр?
— Староста я, звать меня Леонид Егорыч, можно дядя Леня.
— У меня документы на дом есть, я родственник, — Матвей принёс бумаги. — Да вы проходите, чего в дверях стоять.
За эти несколько минут Маша успела встать и наскоро привести себя в порядок. Гость окинул быстрым взглядом кухню и сонную девушку, потом предложил:
— Вот что, молодёжь, пошли ко мне завтракать, а потом уже займётесь домом.
Через полчаса они втроём сидели за столом. Матвей уплетал яичницу на сале с салатом, Маша без аппетита ковыряла вилкой салат. Хозяин дома посмеивался над аппетитом городских, но в глазах его читалась настороженность.
— А почему Вороний бор? Такое странное название, — вдруг спросила Маша.
— Лес наш так называется. Есть легенда о Вороне, — отозвался дядя Леня, помешивая чай.
— Да? Расскажите! — с интересом попросила девушка.
Староста помолчал, будто взвешивая слова, и заговорил негромко, будто боясь, что его услышат за окном:
— Говорят, давным‑давно в этих местах жил могучий колдун. Он знал все тайны леса, разговаривал с духами, властвовал над зверями. Но однажды возгордился, решил, что сильнее всех богов, и бросил вызов самому Перуну. Разгневался Перун и поразил колдуна молнией. Но не умер чародей — его душа, чёрная и изломанная, вселилась в ворона, что сидел на ветке неподалёку. С тех пор ворон этот стережёт границу между мирами, зовёт к себе тех, кто слаб духом или телом. И если услышишь его крик ночью — значит, он тебя приметил. А если увидишь его тень на тропе — беги, не оглядываясь. Потому и зовём мы лес Вороньим бором.
Он замолчал, и в тишине отчётливо раздался далёкий крик ворона. Маша вздрогнула, а Матвей невольно посмотрел в окно.
— В другой раз расскажу подробнее, — добавил дядя Леня и перевёл разговор. — Так значит, профессор твой родственник? — обратился он к Матвею.
— Да, дядька по маме. Вот документы остались на дом. Я его почти не знал. Но к вам не только из‑за дома приехали, сами понимаете, отмотать почти тысячу километров из‑за старой развалюхи в глуши нет смысла.
— Тогда зачем вы приехали? — прищурился хозяин дома.
— Нам нужна знахарка ваша местная. Мне её адрес дал человек, которому она помогла.
— Глашка, что ли? Она у нас одна была такая, ведьма, — хозяин дома задумчиво потёр подбородок, словно собираясь с мыслями. — Померла Глашка. Сороковины справили уже.
— Как померла? — глупо спросил Матвей, а Маша побледнела ещё больше. Это была их надежда.
— Ну как помирают — раз — и нет её, — развёл руками он. — Только вот перед смертью она ученицу себе выбрала. Девчонка тихая, из местных, хоть и с причудами. Говорят, дар у неё сильный, Глашка сама её учила. Зовут Аглая. Живёт на краю деревни, у самой опушки. Только… — он понизил голос, — осторожнее с ней. Не любит она чужаков. И ещё… если пойдёте к ней, не говорите, что вас я направил. Не к добру это.
Когда они вышли от старосты, солнце уже стояло высоко, но в лесу, окружавшем деревню, царил полумрак. Тропинка, о которой говорил дядя Леня, оказалась узкой и заросшей, будто ею редко пользовались. Ветви цеплялись за одежду, словно пытались остановить. Маша шла медленно, опираясь на руку Матвея. Ей было тяжело, но она упрямо отказывалась вернуться.
— Мы уже пришли, — вдруг сказала она, хотя впереди сквозь густую листву ничего не было видно.
И действительно, через несколько шагов лес расступился, и они увидели дом. Крыша его была выкрашена в яркий зелёный цвет, который казался неестественно ярким на фоне тёмных деревьев. На крыльце, как и говорил староста, лежало воронье перо — чёрное, блестящее, будто только что обронённое.
Они поднялись на крыльцо и постучали. Дверь открылась почти мгновенно, хотя они не слышали шагов. На пороге стояла девушка лет двадцати пяти. Её волосы были тёмными и спутанными, а глаза — слишком большими и тёмными для такого бледного лица. Она смотрела на них не мигая, словно изучая.
— Вы Аглая? — спросил Матвей, стараясь говорить уверенно.
Девушка кивнула, не произнося ни слова.
— Нам нужна ваша помощь. Моя девушка… она болеет, врачи не могут понять, что с ней. Нам сказали, что вы можете помочь.
Аглая перевела взгляд на Машу. Несколько секунд она молча разглядывала её, а потом тихо сказала:
— Заходите.
Внутри дом был наполнен запахами трав и чего‑то ещё — терпкого, древнего. На стенах висели пучки сушёных растений, на полках стояли стеклянные банки с мутными жидкостями. В углу, в тени, что‑то шевелилось — Матвей не мог разобрать, что это, но ему показалось, что там мелькнула чёрная тень.
— Садитесь, — приказала Аглая, указывая на старый деревянный стол.
Маша опустилась на стул, а Матвей остался стоять рядом, не зная, что делать. Аглая подошла к полке, сняла одну из банок и насыпала в чашку какой‑то порошок. Затем налила туда воды из кувшина и поставила перед Машей.
— Пей, — сказала она.
— Что это? — настороженно спросил Матвей.
— То, что поможет понять, что с ней, — ответила Аглая, не глядя на него. — Но пить надо сейчас. У нас мало времени.
Маша посмотрела на Матвея. Он кивнул, хотя внутри всё сжалось от тревоги. Девушка поднесла чашку к губам и сделала глоток.
Продолжение сегодня в 19-00