Эта история произошла давно — в начале двухтысячных, когда я только начинал работать на скорой помощи в своём родном маленьком городке. Я ошибочно полагал, что видел уже столько, что меня трудно чем-то удивить. Я был молод, уверен в себе и полагал, что профессия фельдшера — это про медицину: давление, ЭКГ, капельницы, диагнозы. Тогда ещё не понимал, что она — и про непростые судьбы людей тоже...
Лена жила в однокомнатной квартире в старой двухэтажке, построенной, наверное, ещё при Хрущёве. Кирпичной, с облупленной зелёной краской, просевшей крышей и деревянной лестницей, которая скрипела так, будто жаловалась на жизнь при каждом шаге. Дом стоял на окраине, в ряду таких же домов, давно обещанных под снос, но всё никак не сносимых, потому что у города не хватало то денег, то желания, то того и другого. В этих квартирах жили те, кому некуда было деться. Некоторые квартиры уже пустовали.
Лене было двадцать три года, хотя выглядела она на тридцать пять — не от болезни, а от того образа жизни, который она вела. Она родилась здесь же, в этом городке, школу не закончила, ушла после девятого класса. Работала уборщицей в продуктовом магазине через два квартала — том самом, куда потом ходила не только за зарплатой, но и за выпивкой. Замуж не выходила, отец детей — а может, отцы — исчезли, не оставив ни фамилии, ни алиментов. Двое детей: Ваня, три года, и Настя, год ровно.
Пила Лена крепко и регулярно — не запоями, а ровно, как пьют те, для кого алкоголь перестал быть праздником и стал просто обыденностью. Как просмотр сериала вечером для многих. Впрочем, оставшиеся соседи говорили, что детей она не бьёт, кормит, одевает — бедно, но одевает. В трезвые дни даже гуляет с ними во дворе. И Ваня к ней жмётся, и Настя на руках сидит. И можно было бы подумать, что всё не так уж плохо, если бы не утро того дня, когда всё стало совсем плохо.
Она проснулась с похмельем — с трясущимися руками и сухим ртом, в котором как будто ночевала кошка. Накануне вечером, уложив детей, выпила слишком много, чем обычно, — одна, дома, под телевизор, как делала это не в первый раз, и уснула на диване, не раздеваясь. Утром организм потребовал продолжения — не банкета, а просто снятия того невыносимого состояния, когда тело трясёт, голова раскалывается и единственное лекарство, которое помогает мгновенно, — это то же самое, от чего стало плохо.
Ваня уже не спал — сидел на полу в комнате, играл с пластмассовой машинкой без колеса. Настя спала в детской кроватке, той самой, с деревянными прутьями, из которой годовалый ребёнок выбраться сам не может.
Лена накинула куртку, сунула ноги в кроссовки, взяла кошелёк — и вышла. Ваня посмотрел ей вслед из комнаты, не беспокоясь ни о чём. Он уже привык, что мама может внезапно выйти из дома, но обязательно скоро вернуться. Она закрыла дверь на замок — изнутри он не открывался, только ключом, а ключ она взяла с собой.
До магазина — пять минут пешком. Купила две бутылки пива, вышла. На крыльце стояли двое — Лёха и Димон, приятели из соседнего дома, ровесники, с которыми она познакомилась на работе, когда те приходили за выпивкой. Такие же, как она, только без детей, что давало им свободу пить когда угодно, где угодно и сколько угодно. Разговорились.
— Лен, чё, посидим, может, вместе похмелимся? У нас бутылка покрепче есть, — предложил Лёха.
— Не, ко мне нельзя, дети дома, — ответила она, и в этой фразе ещё была мать, ещё был инстинкт, ещё работал тот внутренний механизм, который говорил: дети — значит, нельзя.
— Да не к тебе, к Димону пойдём. Ненадолго. На полчасика.
Лена согласилась. Полчасика превратились в час, час — в три, три — в вечер. Потом кто-то позвонил кому-то, и они вызвали такси и поехали куда-то ещё — к каким-то знакомым знакомых, где был ещё алкоголь и ещё люди, и всё смешалось в одну бесконечную мутную реку, в которой Лена плыла, как плывёт щепка по течению — без сопротивления, без направления, без мысли о берегах. Четверо суток.
Что было в её голове эти четыре дня — не знает никто, и, может быть, не знает она сама. Вспоминала ли она о Ване и Насте, просыпаясь на чужом диване в чужой квартире? Мелькала ли перед глазами детская кроватка с деревянными прутьями? Слышала ли она сквозь пьяный сон голос — «мама»? Или алкоголь вымыл из неё всё, что делает человека человеком, оставив только оболочку, которая пьёт, засыпает, просыпается и снова пьёт? Никто не знает.
Ваня ждал.
Первый день до обеда он, вероятно, ждал спокойно — мама ушла, мама придёт, так бывало раньше. Ничего необычного. Играл, ходил на горшок — он уже умел это делать сам. Слушал, как Настя гулит и хнычет в кроватке. Может быть, подходил к ней, просовывал руку между прутьями, приносил ей игрушки. Настя, скорее всего, просто ждала — в её мире мама означала еду, тепло и сухой подгузник. Когда мама не приходила, мир становился голодным, мокрым и непонятным, и единственным инструментом для сообщения об этом был плач.
Бабка Зинаида, женщина восьмидесяти с лишним лет, соседка из квартиры напротив, потом скажет полиции: «Слышала, как плачут, но я думала — ну плачут и плачут, дети ж всегда плачут, а мне что, лезть к ним? Я к ней не лезу, она ко мне не лезет». Другие соседи — те, что этажом ниже, — сказали, что дома бывали редко, а услышав, не придавали значения. По их лицам и запаху было понятно почему.
К концу первого дня Ваня начал искать еду. Холодильник — старый, тяжёлый — не поддался: ручка была тугой, а трёхлетние руки — маленькими. Он полез в нижние шкафы кухонного гарнитура — того, что гарнитуром можно было назвать с большой натяжкой: три разнокалиберных шкафчика. Нашёл пакет с гречкой — не смог открыть. Пакет с макаронами — не смог тоже: плотный целлофан, затянутый узлом, был ему не по силам...
КОНЕЦ 1 ЧАСТИ.
---------------
ЧАСТЬ 2 здесь👈 (также здесь вы найдете большой архив других интереснейших эксклюзивных мед. историй-детективов из моей 20-летней работы на скорой помощи. Эти рассказы нигде не публиковались ранее и никогда не выйдут в открытый доступ. Присоединяйтесь!🔥🚑)