Не было у нас тогда денег совсем. Я поступил на первый курс института в 1990 году, попав в самое пекло голодного быта перестроечной страны. В общаге тянули сквозняки, пахло пылью, дешёвыми макаронами и надеждой, что всё это временно.
И вдруг — спирт «Рояль». Бутылка, которая сама по себе выглядела как гость из другого мира: ровное стекло, строгая этикетка, будто снятая с немецкого склада. Мы разбавляли его водой, насыпали ZUKO или YUPPI, и напиток становился почти праздничным, как будто кто‑то включал свет в комнате, где давно перегорела лампочка.
Поначалу «Рояль» был чистым, прозрачным, как мозг студента перед сессией, а потом пошли левые партии, с запахом, от которого хотелось отвернуться. Мы рвали листья мяты и чёрной смородины, раздавливали их пальцами, чтобы они дали аромат, и в этом движении было что‑то почти ритуальное — как будто мы пытались вернуть себе вкус нормальной жизни, которой вокруг уже не было.
А помните, как мы тогда учились определять по скрытым номерам на бутылках или этикетках, что это за партия «Рояля»? Откуда она пришла? Чистый ли это «Рояль» или опять очередная вонючка. Каждый раз это была лотерея, и каждый раз мы играли в неё с тем же азартом, с каким жили. И всё же радует, что ни один из дегустаторов не пострадал и не поплатился здоровьем — зрением, слухом, нюхом и прочими нужными организму компонентами.
Так куда же делся спирт «Рояль» и откуда он вообще взялся? А ведь история «Рояля» начиналась далеко отсюда. Полное название — ROYAL PRIMA FEINSPRIT. Производили его в Гамбурге, на немецких заводах, где всё было выверено до миллиметра. В СССР он попадал через Нидерланды и Польшу, и первые партии были настолько чистыми, что казались почти легендой. Немецкий спирт в советской общаге — это звучало как анекдот, но он стоял у нас на столе, и мы смотрели на него с уважением, как на редкую вещь, которая каким‑то чудом дошла до нас через границы, таможни и эпоху дефицита.
Но перестройка быстро перемешала карты. Оригинальный «Рояль» был дорогим, и его начали заменять местным производством. На заводах в РСФСР и Белоруссии выпускали спирт, который в народе тоже называли «роялем», хотя от немецкого он унаследовал только имя. А потом появились подделки — гаражные, подпольные, мутные. Бутылки собирали по мусоркам, мыли, закатывали новые крышки. Внутрь лили что угодно.
Газеты писали о трагедиях. В одном регионе люди массово ослепли после суррогата, продававшегося под видом «Рояля». Десятки погибших. Это был тот самый момент, когда эпоха показала свои зубы. («У свободы не детское злое лицо») Но рынок уже жил своей жизнью, как река после паводка — бурно, грязно, неуправляемо.
К середине девяностых «Рояль» начал исчезать. На его место пришли дешёвые водки, контрафакт, а потом и более‑менее нормальная продукция. Оригинальный ROYAL PRIMA FEINSPRIT перестал попадать в страну. Заводы закрывались, линии перепрофилировались, и бренд растворился в воздухе, как пар над чайником. Остались только воспоминания — у кого светлые, у кого тяжёлые.
Но для тех, кто был студентом в начале девяностых, «Рояль» — это не просто спирт. Это запах общаги, где кипятильник булькает в стеклянной банке. Это вечер после сессии, когда за окном темно, а в комнате тепло от голодных студентов и бурных бесед. Это гитара, которая почти всегда звучала чуть фальшиво, но от этого только роднее, это ощущение, что впереди огромная светлая жизнь.
И вот теперь, спустя годы, понимаешь, как всё изменилось. Студенчество давно миновало. Приходит то ли мудрость, то ли переоценка ценностей. Я отказался от сигарет двадцать шесть лет назад. Потом — от пива. И вот уже девятый год как полностью отказался от алкоголя. Хотя даже после этого ещё несколько лет, готовясь к нашим весенним сплавам, я занимался закупкой и продуктов, и спиртного. Потом мужики взяли это на себя, оставив мне только еду.
И всё же, несмотря на мой полный отказ от алкоголя, я с каким‑то особым теплом вспоминаю те вечера, когда мы скидывались на бутылку «Рояля» и каким‑то образом умудрялись жить весело и хорошо. Наверное, дело было не только в спирте. Дело было в возрасте, в друзьях, в том странном ощущении, что впереди — целая жизнь, и она обязательно будет лучше. И в этой уверенности было больше крепости, чем в любой бутылке.