Время, в которое Джамин Акималиев встал поперек горла своим товарищам по партии (тем, уточню, что до сих пор еще летают в верхних эшелонах власти), можно обозначить более-менее точно: весна 85-го, начало затянувшейся эпохи перестройки, получившей в народе злую, однако и справедливую, и более привычную для наших советских ушей кличку — долгостройка. И то обстоятельство, что еще вчера преуспевавший на самых разных нивах — сельскохозяйственной, партийной, а затем и научной, — он вдруг пришелся не ко двору тому особому слою, который именуется у нас элитой, лично я связываю с серьезной ошибкой, допущенной этим вроде бы не склонным ошибаться человеком: уж чересчур всерьез воспринял он эту самую передолгостройку, поверил в нее, словно пылкий юноша, поймавший обольстительный взгляд ветреной красотки. Да и сегодня продолжает верить.
Прежде чем познакомить вас с его исповедью, обопрусь на приведенное выше слово: элита. Оно, мне кажется, поможет читателю осмыслить природу многих несуразностей, о которых рассуждает мой собеседник. Так вот, с элитой Джамину Акималиеву — ученому-агроному, члену-корреспонденту Академии наук Киргизской ССР, доктору сельскохозяйственных наук, профессору — приходится иметь дело всю сознательную жизнь: в условиях лаборатории — с отборными семенами сельскохозяйственных культур; в условиях службы и общественной деятельности — с «передовыми» слоями административно-командной системы.
А к разговору с моим собеседником мы приступили, начав с волнующих воспоминаний о том, как весной нынешнего года его выбирали в народные депутаты Киргизской ССР...
— Вообще-то, я не был в числе лиц, которых партийные органы желали бы в этой роли видеть. Пять лет назад, когда в ЦК Компартии республики пришли новые люди, открылась кампания против «усубалиевщины» — стали искать бывших любимчиков смещенного первого секретаря ЦК, чтобы провести над ними серию показательных процессов. Отчего выбор пал на меня — покарай Аллах, не знаю. Никогда в фаворитах ни у кого не ходил, и доктором наук, профессором и членкором Усубалиев меня сделать не мог бы при всем желании. Но недаром еще с гулаговских времен бытует истина: был бы человек, а «дело» найдется. Нашлось и на меня: в сельхозинститут имени Скрябина, где я работал ректором, зачастили комиссии по проверке анонимных писем, в которых я представал то горьким пьяницей, развалившим учебный процесс, то махровым жуликом, которому не место в передовом советском вузе. Впереди маячило исключение из партии, «волчий билет» по службе, а там, пожалуй, и суд, тюрьма. Ну, это страху нагоняли, на самом-то деле придраться им оказалось не к чему, однако задание меня искоренить шло с больших верхов, ослушаться не могли. Последняя комиссия представила на бюро ЦК справку, и говорилось в ней уже не о преступлениях — всего лишь о недостатках в работе. Освободили от должности, ограничившись по партийной линии рядовым выговором. Направили в институт почвоведения, и. о. директора.
— И в этом качестве вы баллотировались в депутаты!
— Нет, в новом. К весне этого года я был уже в теперешней ипостаси — председатель республиканского центра научного обеспечения агропромышленного комплекса, вчерашнего Агропрома. Вот так. А с выдвижением в депутаты вышло неожиданно и интересно. Одиннадцать лет назад я работал первым секретарем Сокулукского райкома партии. Видно, не самую плохую память оставил о себе у тамошнего народа, если в наши дни, когда так резко изменилось отношение людей к партии вкупе с ее аппаратом, меня выдвинули кандидаты в депутаты по Орокскому избирательному округу, входящему в Сокулукский район. Спросили моего согласия. Я дал. Оказалось — этого недостаточно. Требовалось согласие высших партийных кругов.
— Представляю себе, с какой радостью они его давали...
— Нет, пожалуй, не представляете. Раз за разом вызывали меня в ЦК партии и Совет Министров для «задушевных» бесед: «Откажитесь баллотироваться, зачем вам это нужно, вы же помните, что были наказаны Центральным Комитетом...» Намекали на заманчивые перемены по службе, если окажусь покладистым. И, наконец, перешли к прямым угрозам, когда я дал понять, что доверие людское мне дороже комитетских благ и что я скорее умру, чем сниму ради них свою кандидатуру. «Смотрите, чтоб потом жалеть не пришлось...»
— М-да. В избытке благородства и порядочности этих деятелей не упрекнешь.
— Ни в коем случае! Пять бесед в ЦК. И еще в Совете Министров. Я поражался той беспардонности, которую проявили ко мне, человеку все-таки не рядовому и далеко не робкого десятка. Уж если со мной так, то что же они позволяют себе с теми коммунистами, которые от одной мысли, что их вызывают в ЦК, теряются и робеют. Наверное, именно в эти дни я окончательно понял, что с нашим партийным руководством перестройке в Киргизии не бывать.
На конференции избирателей, где рассматривалось аж пять кандидатур, за меня было подано восемьдесят три процента голосов. Казалось бы, результат — убедительнейший. Тогда подключили ко мне еще двух кандидатов — с единой целью: свалить Акималиева. Один из них — директор экспериментально-опытного хозяйства института земледелия. Соперник не из слабых: в его руках власть, корма, стройматериалы, разнообразные льготы. Он и стал их раздавать избирателям направо и налево, не забывая при этом напоминать, что делает это не за просто так, а в обмен на их голоса. Они ему, конечно же, обещали этот обмен: кому на селе не нужны те же комбикорма, живность-то содержать надо. Он все запасы раздал, подчистую, общественный скот впроголодь оставил. А вы брали депутатом меня.
— Интересный штрих к политическому портрету нашего руководства: даже в таком, казалось бы, святом деле, как исполнение гражданского долга, да еще в условиях нарождающейся демократии, — и такие методы!
— Для политического портрета вы получите еще не один штрих, дайте срок...
И вот — первая сессия Верховного Совета нового созыва. С превеликим трудом я добился, чтобы мне предоставили слово для выступления. Газеты на следующий день подали его максимально урезанным, опустив главную суть: я открыто критиковал первого секретаря ЦК Масалиева, тогдашнего председателя Госагропрома Сыдыкова, других руководителей республики. Масалиева упрекнул в нескромности заявлений, с которыми он выступает на различных форумах то во Фрунзе, то в Москве: у нас в республике, мол, жизнь протекает спокойно, лучше, чем в других регионах страны, народ упорно трудится и славит партию и правительство за неустанную заботу о его благе. Не цитирую — основной смысл передаю. Нескромно, говорю, козырять своими преимуществами, тем более, что это самое натуральное вранье. Привел данные об удельном весе населения, живущего за чертой бедности, у которого среднемесячный душевой доход не превышает 75 рублей. Если в целом по СССР обездоленные люди составляют 12,6 процента населения, то у нас в Киргизии, где, по словам Масалиева, все так благополучно, — 37,1 процента. Причем эта цифра от всего населения республики, а если взять ту его часть, что живет в Тянь-Шане и в Ошской области: животноводов, табаководов, хлопкоробов, — уверен, цифра вырастет вдвое.
— Так это ж вы бомбу взорвали на глазах у высокого собрания! Перед всей сессией поставили первого руководителя республики, мягко говоря, в неудобное положение. Вот и пускай таких, как вы, в депутаты...
— Мне потом стало известно, что он поручил специально подобранным людям опровергнуть мои данные, объявить прилюдно лжецом. Не вышло: цифры точные. Еще говорил я в тот раз о кадровых перекосах, местничестве, о низкой подготовке студентов и школьников, занятых чуть ли не половину срока обучения на сельхозработах. Привел в пример злополучного Усена Сыдыкова — бывшего председателя Госагропрома, нынешнего первого секретаря Ошского обкома партии. За каких-то полтора года — небывалый взлет: первый секретарь Кара-Суйского райкома; министр Киргизской ССР; председатель Госагропрома, первый заместитель Председателя Совета Министров республики, член бюро ЦК. Да плюс к этому еще и народный депутат СССР. За какие такие заслуги? Человек, абсолютно не разбирающийся в технологии, стратегии и тактике сельскохозяйственного производства, полный в этом деле нуль. Его стиль работы — совещания, накачки, разносы. Зато в полной мере обладает качествами аппаратчика в худшем понимании этого слова: груб с подчиненными, услужлив по отношению к властям, в общении с неугодными способен на шантаж. Невероятно мстителен.
— Не в ответ ли на вашу критику его вскоре направили «первым» в Ошский обком КПК!
— Не знаю. У них там свои игры. Но знаю другое: в отсутствие Сыдыкова трагедия в Ошской области вряд ли случилась бы. А тогда, на сессии, решил я: высказаться — так уж до самого донышка. И выложил, что категорически возражаю против совмещения в одних руках двух таких ответственных должностей, как первый секретарь ЦК и Председатель Верховного Совета республики. Когда, возражая мне, очередной оратор сослался на пример Горбачева, я подумал про себя: «Так надо же для этого быть хотя бы Горбачевым...»
Но чтобы сохранить видимость демократии, решено было выдвинуть альтернативные кандидатуры: Кульматова и Акималиева. Включили наши фамилии в список. Поднимает руку Кульматов: Абсамат Масалиевич — лицо, зеркало нации, всей республики, другого такого у нас нет, поэтому я снимаю свою кандидатуру. Мои соседи-депутаты смотрят на меня, кто-то шепчет: «Быстренько заявляй самоотвод, все равно не пройдешь». А чего мне суетиться? Не пройду — так тому и быть. Председатель обратился в зал: «Товарищи, кто за то, чтобы товарищи Масалиев и Акималиев были включены в список для тайного голосования на пост Председателя Верховного Совета? Итак, за Масалиева? Подавляющее большинство. За Акималиева? Меньшинство, его кандидатура отклоняется». Но когда на следующий день собкор «Известий» написал в своем отчете, что выборы прошли безальтернативно, Абсамат Масалиевич призвал депутатов возмутиться: это же неправда, альтернатива у нас была, вы свидетели, как обсуждались три кандидатуры...
— Как, по-вашему, если бы Масалиев до выборов сложил с себя полномочия первого секретаря ЦК — избрали бы его Председателем Верховного Совета?
— Вряд ли. Объективно шансы его были весьма невелики.
— Считаете ли вы, что за пять его секретарских лет произошли какие-нибудь положительные перемены в жизни республики, за что народ мог бы сказать ему спасибо? Где и что у нас изменилось к лучшему — жилищный вопрос! продовольственный! национальный!
— Добрых перемен ни в социальной сфере, ни в кадровой или национальной политике не нахожу. Такое положение останется до тех пор, пока функционеры будут зубами держаться за свои совмещенные кресла. От этого вред и обществу, и самой партии: она с каждым днем теряет свой авторитет, и без того упавший — ниже некуда.
— Давайте обратимся к трагическим событиям на юге республики. Вроде немало времени прошло, и нас пытаются убедить, что всему даны необходимые оценки. Так ли это? Вспомните: юг клокочет от взаимной ненависти людской, льется кровь узбекских и киргизских братьев, вовсю действует комендантский час со всеми прочими атрибутами «чрезвычайки» — а коммунисты на своем съезде говорят о судьбоносном предназначении партии в сей исторический момент.
— То, что произошло на юге, я ощутил как свою личную трагедию. Подобного в истории моего края и моего народа не было. По масштабам и формам жестокости — такого не было и во всей стране. Юрий Рост писал об этом в «Литературной газете», и пусть некоторые детали он, по-моему, выпятил напрасно, — в основных выводах мы сходимся. Он правильно определил масштабы: десять Сумгаитов. И я до глубины души возмущен той порционной гласностью, которую выдавали нам республиканские газеты: сколько недоговоренностей, сколько убогих попыток смягчить акценты там, где следовало кричать, бить во все колокола!
Слушайте, я народный депутат республики, нас уверяют, что власть в наших руках! Так почему же наш парламент так долго молчал!! Разве не следовало по такому случаю созвать чрезвычайную сессию Верховного Совета, и разве не чрезвычайным должен был назваться XIX съезд Компартии? Не была создана даже комиссия из депутатов по расследованию причин трагедии.
— Хотел бы ошибиться, но думаю, что в бездействии наших властей есть свой умысел: появись такая комиссия из юристов, правоведов, социологов, журналистов — выводы ее были бы настолько ошеломляющими, что кое-кому пришлось бы уйти в отставку.
— Да, вот этого они никак не могли допустить. Всего боялись, а уж тем более гласного обсуждения на сессии. Там бы выступил уже не один Акималиев... Сессию пришлось бы транслировать по радио и телевидению, освещать ее ход в печати. Страшно! Голову в песок — спокойнее.
Не успел народ узнать о созыве очередной сессии 24 августа, где, полагали, дойдет очередь до откровенного разговора на эту наболевшую тему, как вдруг новое решение: сессию перенести на четвертый квартал. Как это называется? Боязнь правдивого разговора, желание оттянуть время, уйти от ответа самим и спрятать от гнева народного истинных виновников происшествия.
Одним из них я называю Усена Сыдыкова. Это политически глубоко незрелый человек. О его хозяйственных способностях я уже говорил. С первых же дней своего вступления в должность на юге республики он нарушил и без того хрупкое равновесие между представителями двух национальностей, проживающими в этом крае, — киргизами и узбеками. Эта его акция с раздачей земель под индивидуальное строительство!.. Разве я против того, чтобы наши киргизские ребята, на своей родной земле не имевшие крыши над головой, ее наконец-то получили? Но решать надо было по уму, а не так, как это сделал он: отдал двадцать четыре гектара орошаемой земли, отобрав ее у колхоза, где почти 90 процентов узбекского населения, — только киргизской молодежи. Он, видимо, возомнил себя отцом нации — вот и докатился. Проблему решать нужно было, только не путем раздачи пахотных земель (что это за решение?!), а с участием государственных организаций, построить крупный жилой массив, приспособленный к условиям села, создать там людям — без различия национальностей — нормальные условия жизни, а не стимулировать нынешнюю сарайную застройку по принципу «кто во что горазд». У него явно искаженное понятие о социальной справедливости. Дальновидный человек никогда бы так не поступил.
— Вы бы какое приняли решение в сложившейся ситуации!
— Могу лишь повторить то, что уже предлагал на августовском пленуме Ошского обкома партии бывший начальник УКГБ области Мамеев: всему составу бюро — в отставку. Вместе с остальным руководством области. А что произошло на самом деле? Был разыгран привычный для нашего времени фарс: прямого виновника слегка пожурили, а наказаны были как раз-таки люди, давно и упорно предсказывавшие возможность трагедии: уже упомянутый мной Мамеев и начальник милиции Таджибаев. Своя рука — владыка. О чем тут говорить? И можно ли сравнить с поступком Петра Младенова — законно избранного президента Болгарии, который подал в отставку добровольно, только потому, что «неосторожно высказался насчет танков: их, мол, нужно было ввести во время беспорядков. Совесть не позволяла ему оставаться на своем посту. Вот это я понимаю — политик и порядочный человек. А наши потеряли и человечность, и совесть. И мне обидно, что такая кощунственная реакция на трагедию двух народов (будь слово пострашнее, чем «трагедия» — и его можно применить!) была со стороны — кого?! — первого руководителя республики, члена Политбюро ЦК КПСС!
— А о чем все это вам говорит!
— О том, что республиканская компартия, несмотря на громкие декларации, продолжает цепляться за старые методы, приемы, принципы. Идет двойная игра: говорят одно, делают другое. И вот такая, мягко говоря, двойственность не может не привести к девальвации руководства в общественном мнении.
— Если бы в тот раз все-таки состоялись альтернативные выборы и вы [представим такое] вдруг стали главой республиканского парламента, что предложили бы вы народу, доверь он вам свою судьбу, жизнь, будущее детей!
— Такой трудный вопрос... Не хочется прослыть нескромным. И все же постараюсь на него ответить. Во-первых, работу многих правительственных учреждений поставил бы с головы на ноги. Стал бы избавляться от консерваторов типа нынешних руководителей республиканского масштаба. Их запала хватает лишь на красивые речи. Во-вторых, добился бы, чтобы вся власть сосредоточилась в руках парламента. Ни в коем случае не допустил бы совмещения партийной и советской власти в одних руках. И если республика решит, что ей нужен президент, то это будет президент не назначенный, а избранный всем народом. Он должен приостановить свое членство в любой из партий.
— Короче, вам близок путь Ельцина!
— В какой-то степени, да. Я также за роспуск партийных организаций во всех госучреждениях, на предприятиях, и в первую очередь — в правоохранительных органах. Если партия действует в рамках Конституции, то верховенство — не за ней, а за Законом. А кто до сих пор продолжает влиять на Закон — не партия ли? Не случайно у киргизов живет поговорка: «Закон деген — буйланган төө» — «Закон — верблюд, в носу которого продета веревка». Прокуратура, суд, милиция должны избавиться от партийного диктата.
— А как насчет вмешательства ЦК в хозяйственные вопросы!
— Как это делается по сей день? Уборка соломы, заготовка кормов, производство жженого кирпича... Категорически против! И мне вовсе не по душе высказывание Горбачева о том, что наша партия должна стать партией авангардного типа. Отменили с таким трудом «руководящую и направляющую» — нате вам, авангардная явилась на смену! Пусть идет к управлению государством, но только одним путем — парламентским, в открытом соперничестве с другими партиями.
— Хорошо. А как бы вы поступили с вашим родным агропромом, который вам платит жалованье! И сразу второй вопрос: вам не бывает стыдно, что вы работаете в организации — такой вроде бы могущественной, если судить по размерам здания и количеству работающих в нем людей, — которая вот уже много лет подряд не может накормить досыта население республики!
— Коротко: да, стыдно. Но не бежать же от стыда. Надо что-то делать, коренным образом менять. Я — за многообразие выбора: колхозы и совхозы, аренда, индивидуальное фермерское хозяйство. И не президенту решать, кому и как хозяйствовать на земле, это каждый должен решать сам за себя. Никаких запретов, никакого насилия над личностью. Стою где-то посредине между Юрием Черниченко с его полным неприятием колхозов-совхозов и кондовым консерватором Стародубцевым. Они в моем понимании олицетворяют две крайности. Полная самостоятельность — вот мой главный девиз. Но ему не суждено воплотиться до тех пор, пока над Хозяином (с большой буквы) будет громоздиться несуразная надстройка в лице нынешнего Госкомитета по сельскому хозяйству (это мимикрировавший Госагропром), Центрального Комитета партии, Совета Министров, и прочая, и прочая...
Вместо нынешнего агротитана с командирскими функциями я учредил бы классическое министерство сельского хозяйства, как во всех порядочных странах. Его функция — обслуживание, научное обеспечение сельхозпроизводства, обеспечение крестьян техникой, элитными семенами (вот тут я за элиту обеими руками), молодняком породистого скота...
И упразднил бы Госплан. Это монополист еще страшнее, чем КПСС. Он под крылышком ЦК делает такие вещи, о которых мало кто знает, а вреда — не оберешься за многие годы. С помощью централизованного планирования, благодаря Госплану, мы и довели свою экономику до чахоточного состояния.
Еще я собрал бы вокруг себя все светлые умы, которыми не бедна Киргизия — им нужно только помочь раскрыться. Работу парламента построил бы по принципу коллегиальности, никому не навязывая свое видение проблемы, свое решение. Знаем, как это принято сегодня у нас: послушивать, кто за что с трибуны глотку дерет, посмеваться, играя в демократию, — и гнуть упрямо свою линию, даже если она откровенно кривая. Наши сессии, наши пленумы ЦК — что в них от коллегиальности? Эта привычка перебивать выступающего, когда его мнение не совпадает с «верховным», — она кого хочешь с ума сведет, отобьет охоту выступать с инициативой.
— Сегодня перед обществом в полный рост встает пугающий призрак рыночной экономики. А как относится к ней потенциальный президент республики?
— От рынка нам не уйти. Не нужно только спешить, соваться в воду, не зная броду. Без постепенного накопления опыта рыночных отношений обречем себя на катастрофу, по сравнению с которой наше прошлое и даже нынешнее состояние покажется раем. Когда-то нам говорили, что для перехода к рынку потребуется полтора-два года, сейчас выясняется — всего два месяца. Так вот, высказываясь в пользу рынка, я стою за переходный период на пути к нему, этакий рыночный ликбез. Хотя лучше бы — вуз. И я восстану против рынка, если окажется, что он ущемляет коренные интересы народа, в первую очередь — его наименее социально защищенных слоев. Если бедные станут еще беднее или, того хуже, начнут умирать от голода.
В то же время не понимаю и не принимаю понятия «регулируемый рынок». Это все равно что горячий лед или частичная беременность. Не рынок нужно регулировать — он должен стать регулятором всех экономических отношений в обществе. А у нас, как видно, намерены сохранить все командные структуры, которые будут путаться у экономики под ногами, связывая каждый ее шаг.
— Киргизия, некогда гордившаяся многообразием наций и народностей, ее населяющих, нынче недосчитывается тысяч людей, покинувших ее перед угрозой вспышки межнациональных конфликтов, многие намерены последовать за ними...
— Я ощущаю это как позор для моего родного киргизского народа. Мы теряем не просто наших земляков, с которыми бок о бок жили и работали не один десяток лет, — теряем экономический, интеллектуальный потенциал, без которого нам из нынешней социальной трясины не выбраться. Уезжают прекрасные специалисты сельского хозяйства и промышленности, ученые и врачи, предприимчивые люди. Тому причин много, не все у нас принято называть вслух. Одна из них — новый Закон о государственном языке, нужда в нем назрела давно, ибо без языка нет нации. Но принят Закон был поспешно, без учета интересов некоренных национальностей, а потому есть риск, что он будет ущемлять эти интересы. Пусть меня правильно поймут: я не имел бы права зваться сыном своего народа, не зная родного киргизского языка. Но и без глубокого знания русского — также не считал бы себя полноценным человеком. Я за суверенитет — за самостоятельность, за полную свободу действий в рамках Конституции моей республики, и непременно в составе СССР. Но грош цена такому суверенитету, при котором хоть один народ ощущает себя неполноценным рядом с коренным.
— Будь у вас возможность написать книгу, подобную той, что издал Борис Ельцин, — взялись бы за такую книгу!
— Думаю, что да. Найдется что поведать миру. Не заскучаете.
— Считаете ли вы, что президентом должен стать человек обязательно популярный — Ельцин! Валенса! Гавел!
— Нет, не считаю. Америка, например, выбирает своих президентов из людей, прежде малоизвестных, о них избиратели узнают незадолго до выборов, — а какой феноменальный результат! Каждый, кто избран, привносит в процесс развития этой великой страны что-то свое, заботится не о собственной персоне, а об экономическом, политическом расцвете государства. Это, как правило, крупные собственники, награжденные от Бога экономическим кругозором. Там никогда не изберут президента популиста.
— Намерены и впредь баллотироваться в президенты, если предоставится возможность!
— Если народ поддержит мою кандидатуру — непременно.
— Даже с риском проиграть, нажить новых врагов!
— Да-да-да! У меня есть для этого и силы, и знания. Плюс к этому — я человек закаленный. Каждое утро — бег, комплекс физических упражнений. Купаюсь в речке, а в Иссык-Куль ныряю, начиная с апреля, когда водичка — градусов примерно шесть.
— Чуть не забыл спросить о важном: как ученый-агроном вы, конечно, состоите в комиссии Верховного Совета по аграрным вопросам, активно там работаете!..
— Представьте, нет. Мне такого высокого доверия не оказали.
— Что ж, правильно с вами поступают. Зачем вы такой нужны ратующий за то, чего многие у нас сегодня боятся, как черт ладана...
— Я понимаю. Но перевоспитываться — поздно. И любую возможность открыто отстоять свое мнение — использую. Совесть меня не мучает, потому что играю я всегда в открытую, по правилам...
Беседовал с несостоявшимся президентом
Валерий САНДЛЕР
Август 1990 года.
