Я никогда не верил в «выход из тела». Ни в фазы, ни в астральные проекции, ни в осознанные сновидения. Считал это чтивом для романтиков и шизофреников. Моя жизнь — бухгалтерия, кредиты, кофе в пластиковом стаканчике по утрам. Самое мистическое, что со мной случалось, — потерянная зарядка от телефона.
Но три месяца назад я заболел.
Обычная простуда, высокая температура под сорок. Я валялся в постели трое суток, пил жаропонижающее, смотрел в потолок и слушал, как в батареях стучит вода. На третью ночь температура спала, но сон не шёл. Я лежал, уставившись в темноту, и вдруг осознал: я не шевелюсь уже очень давно. Просто лежу неподвижно, даже не моргаю. И чувствую… вибрацию.
Представьте, что внутри вашего позвоночника запустили бензиновый двигатель. Гулкий, низкий звук, от которого начинают звенеть зубы. Он поднимается вверх, в затылок, и там распадается на тысячи иголочек. Я попробовал пошевелить пальцем — ничего. Открыть рот — челюсть словно залита цементом. Сердце заколотилось где-то в горле, но тело меня не слушалось.
А потом наступила тишина.
И в этой тишине я услышал, как кто-то дышит у моего уха. Тяжело, с присвистом, как больной эмфиземой.
Я закричал — и оторвался от кровати.
Это было невероятно. Я левитировал под потолком, глядя сверху на своё тело. Оно лежало в той же позе — на спине, одеяло сбито к ногам, рот приоткрыт. Я видел собственные ресницы, морщинку на щеке от подушки, старый шрам на левой руке. Всё было таким реальным, даже слишком реальным. Каждая пылинка в луче уличного фонаря, текстура обоев, царапина на комоде.
Я подумал: «Это сон». И тогда мир дал мне ответ — нет, не сон.
Потому что в углу комнаты кто-то был.
Существо стояло между шкафом и дверью. Я сразу заметил его, хотя оно не двигалось. Оно было абсолютно чёрным — не как тень, а как кусок космоса, вырезанный из реальности. Ростом под два с половиной метра, тощее, с неестественно длинными руками, которые свисали почти до пола. Голова — вытянутая, как пуля, без ушей, без волос. И лицо.
Лицо — белая гладкая маска. Ни глаз, ни носа, ни рта. Только две вертикальные прорези, похожие на кошачьи зрачки. Из этих прорезей не было видно глаз — там была только пустота. Но я чувствовал: оно смотрит. Оно смотрит прямо в меня, и от этого взгляда моя душа выворачивается наизнанку.
Я рванул прочь, даже не думая, куда. Просто прочь. И пролетел сквозь стену спальни.
Это было похоже на ныряние в кисель. Секунда липкой тьмы — и я в коридоре. Только это был уже не мой коридор.
Стены стали серыми, словно из необработанного бетона, холодными и влажными. Пол исчез — вместо него чёрная вода по щиколотку. И в этой воде плавало что-то мелкое, белое. Я присмотрелся — ногти. Десятки, сотни обломанных, пожелтевших человеческих ногтей плыли по поверхности, цепляясь за мои невидимые ступни.
Я пошёл вперёд, стараясь не думать об этом. Коридор тянулся бесконечно, двери по бокам были заколочены досками с ржавыми гвоздями. Кое-где на бетоне виднелись надписи, но не на русском и не на английском — какие-то узоры, похожие на свернувшихся червей. Они пульсировали тусклым зелёным светом.
И тут из воды показалось второе существо.
Сначала я принял его за огромного рака. Панцирь, сегментированный, тёмно-коричневый, блестящий, будто полированный. Шесть конечностей, согнутых под острыми углами. Но когда оно поднялось выше, я увидел, что конечности — это человеческие руки. Руки по локоть, торчащие из-под панциря, с бледными пальцами, которые перебирали по бетонному полу с влажным чавканьем. Оно ползло на этих руках, как многоножка, и каждая кисть была развёрнута ладонью вниз, ногти скребли по камню с мерзким скрипом.
Головы у него не было. Вместо головы из панциря выходил толстый розовый червь, увенчанный круглым ртом, полным зубов. Но зубы были не острыми — плоскими, широкими, похожими на человеческие ногти (те самые, что плавали в воде). Рот открывался и закрывался без звука, и внутри него я разглядел маленький синий глаз, который бешено вращался, выискивая меня.
Я попятился. Вода всплеснула. И тогда я услышал шаги сзади.
Я обернулся — и замер.
Третье существо было маленьким. Ростом с семилетнего ребёнка. Оно стояло в дверном проёме одной из заколоченных комнат, и доска перед ним была выломана, будто он прошёл сквозь неё, как сквозь бумагу. На нём был рваный белый балахон, грязный, в коричневых пятнах (я не хотел думать, от чего они). Капюшон был низко надвинут, и под ним не было лица. Вообще ничего.
Только рот.
Огромный, растянутый от одного края капюшона до другого. Губы — серые, потрескавшиеся, похожие на старый шрам. Вместо зубов — чёрные провалы, бездонные, и когда он открывал рот шире, оттуда тянуло холодом, как из открытого морозильника. Там не было ни языка, ни глотки — только тьма.
И этот рот улыбался. Без глаз, без щёк, без всякой мимики — просто изгиб губ, который постепенно растягивался всё шире, шире, пока голова не перекосилась под неестественным углом.
А потом он заговорил.
Голосом моей бабушки.
Бабушка умерла, когда мне было десять. Я помню её вязание, её дрожащие руки, её голос, когда она звала меня ужинать. «Внучек, иди кушать, я пирожков напекла». Вот этим голосом, точь-в-точь этим — с той же интонацией, с той же ласковой хрипотцой — существо сказало:
— Останься с нами. Здесь так хорошо. Мы так ждали тебя.
У меня подкосились колени — если то, что было у меня в астрале, можно назвать коленями. Я хотел закричать, но из моего рта не вырвалось ни звука. Вода вокруг закипела, ногти заплясали на поверхности, а существо сделало шаг ко мне. Один шаг. Босые серые ступни, покрытые чешуёй.
И тут же с другой стороны ко мне потянулась рука-ноготь. Пальцы второго существа, длинные, дрожащие, почти коснулись моего плеча.
Я закрыл глаза — и с силой, какой у меня никогда не было в жизни, рванул себя вверх, будто вытаскивал из болота за собственные волосы.
Мир перевернулся. Вибрация вернулась, но в десять раз сильнее — меня выворачивало наизнанку, крутило в каком-то центрифужном водовороте, а в ушах стоял многоголосый шёпот: «Останься… останься… останься…»
Я открыл глаза в своей постели.
В комнате было светло — за окном уже брезжил рассвет. На простыне, прямо напротив моего лица, четыре параллельные царапины. Глубокие, до дырок на матрасе, и края их — чёрные, будто ожог. Рядом — мокрый след, похожий на отпечаток детской ступни.
Я просидел в кровати до обеда, боясь пошевелиться. Простыню я сжёг во дворе. След на полу отмыл хлоркой, но он возвращался на следующий день. Царапины на матрасе заклеил скотчем, но по ночам я слышу, как скотч медленно отклеивается, сантиметр за сантиметром.
С тех пор я не выключаю ночник. Сплю только на правом боку, лицом к стене. И каждую ночь, когда вибрация начинается (а она начинается всегда, ровно в 3:15), я кусаю губу до крови, чтобы не провалиться снова.
Но хуже всего — голос.
Иногда, когда я уже почти заснул, я слышу из-за спины:
«Внучек, ну чего ты убежал? Мы только начали играть».
И я чувствую на шее холодное дыхание. От которого пахло пирожками.