Резкий
Разные типы офицеров и их влияние
Бывают офицеры разные, как и все прочие люди. Я могу рассуждать об этом, как говорится, снизу, со стороны рядового состава. Бывают такие, которых боятся и уважают. А бывают, которых боятся и ненавидят. А ещё такие, которых и не боятся, и не любят. Бывают смешные, которые пыжатся быть страшными, или наоборот пытаются «дружить» с солдатами. И те и другие, и третьи – не подходят под определение «отцы-командиры», а наоборот порочат и уничижают это народное, без приколов, звание.
Как возникло прозвище Валера Резкий
Мне повезло. В моей недолгой службе мне не раз попадались такие офицеры и прапорщики, которых я без кавычек могу назвать Отцы-Командиры. Их, к сожалению, не было очень много, я бы даже сказал – подавляющее меньшинство, но тем ценнее эти встречи. Один из них – Валера Резкий. Резкий – это не фамилия и не кликуха, какими всегда солдаты метко награждали офицеров.
Резкий – это прозвище, заслуженное человеком. И никто и никогда не назвал бы его в глаза так, как я это написал – Валера Резкий, только по званию, как положено, или по имени отчеству, кому позволено. К слову сказать, когда через несколько лет я учился в институте, военная кафедра у нас была автомобильная, и несколько офицеров этой самой кафедры знали его ещё по училищу, так вот я был неожиданно удивлён, когда выяснилось, что и в училище он уже был Валерой Резким. Поэтому я и использую здесь это прозвище, как сложившееся в народе.
Его боялись и любили. В части все знали, что если Резкий поймает кого-нибудь на горячем, то официального хода делу давать не будет, портить биографию не станет, но сам накажет доходчиво и на долгую память.
Поиск пропавшей тумбочки
Как-то раз, суточный наряд одной из рот, продрав глаза перед подъёмом, в полном составе искал пропавшую тумбочку дневального. Перерыли все возможные места, допросили всех бойцов, пока с улицы не доложили, что их тумбочка со всей требухой стоит на центре плаца. Только после этого в заспанных мозгах дежурного по роте и дневальных срослось, что дежурный по части сегодня – Резкий.
Бывали случаи, что дежурные по ротам ходили каяться к Резкому, после того, как лишались своих штык-ножей, сапог, ремней и всякого такого. Все эти истории, естественно, быстро распространялись по части. Сейчас я уже понимаю, что он, таким образом, тренировал нас не просто на дисциплину, а на более важную вещь, быть начеку, организовывать службу правильно, то есть, в конечном итоге, выполнять поставленную задачу, так или иначе.
Ночная стража
В один из бесчисленных моих нарядов на службу, в качестве дежурного по роте, Резкий заступил дежурным по части. Всё было, как всегда, я держался молодцом, но часам к двум ночи никаких моральных сил не осталось, я начал засыпать стоя.
Моя очередь отдыхать – только днём, не дотяну! Состояние дошло до того, что оказаться на губе казалось благом, и я сдался. Но сдаваться живым не хотелось, и я не стал прятаться в темноту казармы, на самую дальнюю койку, в надежде успеть подскочить, если дневальный шумнёт при появлении дежурного по части. Мне подумалось, что будет правильнее улечься в центральном проходе, дабы перекрыть своим недвижимым телом свободный доступ «диверсанту» к спящим бойцам.
Я вытянул пустую койку в проход, поставил поперёк, так, что попасть в зону сна роты стало возможным, только перепрыгнув или перебравшись другим способом через меня, что неизбежно разбудило бы меня, а я уж тогда ого-го, не подведу! Я поставил табуретку для ног в сапогах рядом с койкой, будь здрав, старшина, научил бережливости.
Улёгся на спину, положил шапку под голову, скрестил ноги на табурете так, чтобы нельзя было снять с меня спящего сапоги, подсунул рукоятку штык-ножа под бляху ремня и в довершение всего положил правую руку на этот узел и зажал в кулак и бляху, и штык-нож. Всё, можно расслабиться! Закрываю глаза, ещё раз мысленно проверяю, чтобы не было возможности отстегнуть или отделить от меня что-либо, не разбудив меня. Всё, отбой!
Тихий ночной обход
Сон наступил мгновенно… и так же мгновенно прервался. Сколько я проспал, не знаю. Но сон у меня всегда был чутким, как у зайца в засаде на волка. Проснулся я от тихих шагов в мою сторону, но, как принявший решение живым не сдаваться, я решил и виду не подавать, что уже не сплю. Это, конечно же, был Резкий. Дневальный был из молодых и, конечно же, был застигнут врасплох, хоть и честно стоял у тумбочки и не спал. Но что толку от такого чёткого исполнения службы, если в результате ты всё прозевал?! Я, подглядывая через ресницы, даже не шевельнулся. Резкий подошёл ко мне, дневальный, видимо по его указке крался следом. Они остановились в ожидании моего панического пробуждения, но я исполнял роль антидиверсантского надолба до конца! Резкий, после некоторого ожидания ,удивлённо хмыкнул, видимо оценив сооружённую из меня баррикаду, приказал дневальному не шуметь, приложив указательный палец к своим губам, и так же тихо ушёл… Никаких последствий для меня ночное приключении не имело….
Формирование батальона в Афганистане под Резким
Когда в полку началось формирование батальона, который пойдёт в Афганистан, Резкий был назначен начальником штаба уходящего батальона. Видимо ему дали право набрать себе тех, кого он хочет. Люди в полку разделились на несколько категорий. Были те, кто хотел поехать, во что бы то ни стало. Были и те, кто решил не ехать ни в коем случае.
Было много тех, кто просто плыл по течению. И были ещё всякие разные оттенки отношения к этому вопросу. Не будем здесь рассуждать о причинах побудивших людей к тому или иному решению, сейчас не об этом. Я поехать хотел, но надежды было не много, потому что отправлялся генерально второй батальон, а я был в первом.
В это благословенное, судьбоносное и суматошное время я заступил в наряд дежурным по штабу. Я подчинялся непосредственно дежурному по части для выполнения всяких разных поручений. В народе эта должность называлась «начальник скоростей». В подчинении «начальника скоростей» были три посыльных, те самые «скорости».
К вечеру первого дня наряда все мои посыльные были в разгоне, разосланы по городу и его окрестностям для сбора офицеров и прапорщиков в часть, так как вышел приказ о переходе командиров на казарменное положение, то есть все должны жить в части и без ведома командира не отлучаться. Поэтому на очередное задание дежурный по части отправил самого начальника скоростей.
Надо было взять дежурную машину и, забрав Резкого из дома, отвезти его на центральный телеграф для телефонных переговоров по межгороду. Да ,да тогда мобильных и интернета не было, всё делалось почти вручную. Водитель дежурного «Урала» знал квартиру где жил Резкий, поэтому поднялись мы вместе. Резкий был дома один, сказал нам зайти и подождать . Мы топтались в прихожей, ожидая пока хозяин соберётся.
Задание доставить Резкого из дома
- Дежурный! Иди сюда! – позвал он из кухни. Я послушно прибыл в указанное место. Резкий налил грамм сто спирта в стакан и коротко велел, – Пей! Водителю не наливаю, он за рулём.
- Да я же в наряде… - законючил я нерешительно.
- Ну! – грозно настоял хозяин, - попадёшься, сам дурак.
Твёрдое требование выпить
Я подчинился. Дальше, не мог отказать себе и всем присутствующим, я сыграл в рядового Соколова, который после первой и второй не закусывал, закусил третью предложенным салом и солёным огурцом и мы отбыли. Резкий в кабине, а я в кузове. Доза выпитого сморила меня очень быстро, поэтому как и что там было на телеграфе я не помню, но разбудил меня водитель уже прибыв в часть поздно вечером после отбоя. Я вылез из кузова, поправил мундир и прибыл в штаб для дальнейшего несения службы. Мои «скорости» все уже были в наличии, поэтому отрываться от стула мне не пришлось. Место моего несения службы было в «аквариуме» у входа в штаб, совершенно таком же, как и у дежурного по части. Поэтому я сидел практически лицом к лицу с дежурным, но были мы отгорожены друг от друга нашими витринами и проходом между ними. По проходу проходили все входящие и выходящие из штаба.
Путь к штабу и прибытие
Утром, около семи часов, в штаб вошёл Резкий. Поговорил о чём-то с дежурным по части, расписался в журнале, и, как бы задумавшись, обернулся и внимательно посмотрел мне в глаза. Я, как положено, встал, отдал честь и отрапортовал. Он переспросил фамилию и сказал:
- Молодец, что жив. Поедешь со мной во второй роте.
Вот так, почти по блату, я попал в уходящий батальон.
Много позже, в те дни, когда я с желтухой отбывал в госпиталь города Термез, где-то в другой части погиб младший брат Резкого Сергей…
Отцам-Командирам! Живым - доброго здравия! Мёртвым – светлая память и Царствие Небесное!
Мародёры
Третий день пути к южным границам
Шёл уже третий день движения нашего эшелона к южным границам нашей необъятной. Передвижение войск в указанном направлении, по видимому, было довольно большим, поэтому эшелоны шли, как машины в пробке: тащились, стояли подолгу, пропускали встречных, тех, которые по расписанию, выматывали, одним словом, все нервы и душу.
Крыша вагона – новое место отдыха
Всё, что удалось слить из тормозов наших же КАМАЗов, было выпито. Наступила тоска, маета, в головы полезли дурацкие мысли . Самым комфортным и крутым местом в нашем плацкартном вагоне, для сидения и глазения по сторонам, быстро стала крыша. Сразу после того, как над путями закончилась контактная сеть, мы, один за другим, освоили вылезание на крушу прямо на ходу. Сначала делали это для того, чтобы забрать бачки с едой из соседнего товарного вагона, где старшина со своей командой занимался усиленной эксплуатацией полевой кухни. А потом, всем понравилось там просто сидеть и покуривать.
Обнаружена цистерна с надписью «Спирт»
На одном из разъездов мы нагнали товарняк и остановились на соседнем пути, чтобы пропустить встречный пассажирский. Все, не сговариваясь, прилипли глазами к цистерне в соседнем составе. Надпись гласила: «Спирт». И ещё указывалось: «80т». Пока мы сидели загипнотизированные этим видением, товарняк дёрнулся и, не спеша, ушёл вперёд.
Разговоры о таинственном танке спирта
Понятное дело, разговоры не крыше переключились на эту чудесную цистерну. Все поцокали языками, мечтательно посмотрели в небо, понимающе покивали головами, глядя друг на друга. Затем рассказ о волшебном сосуде на колёсах передался в вагон. Побродив в умах, история быстро превратилась в навязчивую идею попробовать содержимое цистерны. Одно обстоятельство всё портило: товарняк скрылся вдали. Разговоры об этом пошли в сослагательном наклонении, но не угасли. Идея обрастала подробностями, как всё могло бы быть, если бы да кабы. Но предмет вожделения стучал колёсами где-то далеко и практических действий никто не предпринимал.
Голос крикнул
Вдруг, на одной из остановок, в открытое окно, с крыши, почти истерический голос прокричал: «Мы снова рядом остановились!» Никому даже и не потребовалось объяснять, с кем это мы там рядом остановились. Все вывалили на пути между нашим эшелоном и товарняком. Цистерна была там! Мы стояли, как в гоголевской немой сцене. Продолжалось это минут пятнадцать-двадцать, не больше. Товарняк снова дёрнулся и ушёл вперёд. Но теперь мы точно знали, мало того, чувствовали, что он идёт прямо перед нами!
Подготовка к захвату: проверка ёмкостей
Разговоров в стиле «бы» больше не возникало. Зато все собрались, мобилизовались и действовали, как по заранее отрепетированному сценарию. Перво-наперво было выяснено, сколько у нас в наличии ёмкостей. Получалось, что на каждой машине есть питьевой термосок на два литра, две канистры по двадцать литров из-под топлива и канистра на десять литров с моторным маслом. Вдобавок у каждого на ремне висела литровая фляга.
Как говорил Райкин: «А в масштабах всей страны? Это же сумасшедшие деньги!» Наш эшелон тоже двигался и бойцы, на ходу, уже не первый раз, поползли к своим машинам за ёмкостями. Повезло тем, у кого машина находилась на платформе недалеко от нашего плацкартного вагона. А некоторым пришлось проползти под машинами, между колёс, до сорока вагонов туда, а потом, с канистрами, обратно. Это была тренировочка, я вам скажу! Но нет ничего невозможного для солдата, если он что-то себе задумал и решил это исполнить! Моторное масло безжалостно слили за борт и стали ждать следующей остановки рядом с цистерной.
Штурм цистерны и быстрый конвейер
Долго ли, коротко ли, но наконец-то мы встали бок о бок с товарняком. Все споро выскочили на междупутье, кто-то один вскарабкался на верх цистерны, сорвал пломбу, открутил всё, что там надо было открутить и откинул крышку. Запах даже упал на землю, где все стояли. После этого мгновенно организовался живой конвейер по передаче пустых ёмкостей наверх и наполненных обратно вниз.
Вдруг, у нас за спиной, перекрывая общий гомон, раздался зычный окрик:
- Назад! Стрелять буду!
Все разом затихли и обернулись на голос. Там стоял небритый вохровец, в мундире, фуражке и с карабином наперевес. Он уже спокойнее, но так, чтобы все слышали, повторил:
- Назад! Стрелять буду! – и передёрнул свою ружбайку.
Конвейер возобновился для добычи
Мы все хорошо знали, что по уставу дальше должен быть выстрел в воздух, а потом на поражение. Но бойцы, все, не сговариваясь, скинули с плеч автоматы, одновременно передёрнули затворы и наставили стволы на несчастного сторожа. Звук почти восьмидесяти затворов был потрясающим! Сторож, как человек опытный и, наверняка, семейный, развернулся кругом, забросил ремень карабина на плечо и побежал назад к той тормозной площадке, на которой ехал. То есть, всем своим видом показывая, что ничего не видит. Ну а сообщать ему, что патронов у нас пока нет, мы не стали.
Сторож гнушается
Конвейер заработал снова, потому что товарняк мог тронуться в любой момент.
Сторож, наверное, поразмыслив в безопасности о сложившейся обстановке, решил призвать нас к порядку другим методом, и с приличного расстояния, не снимая с плеча оружия, громко начал вещать:
- Дураки! Спирт технический! Все ослепнете и поумираете!
Товарняк уехал, запасов хватает
Но остановить толпу советских воинов, дорвавшихся до цистерны спирта, можно было только каким-то шоком, а слова сторожа такого действия не возымели. Отчерпали мы тогда много. Потенциал наших ёмкостей составлял четыре тонны с четвертью. Недобрали мы сосем чуть-чуть, и то, потому, что руки наверхусидящего перестали дотягиваться до поверхности спирта в цистерне.
Память о приказе ВЦСПС оживилась
Товарняк ушёл, а мы загрузились в свой плацкартный. И тут в наших садовых головах проросли семена, брошенные вохровцем с ружьём. В памяти у всех всплыло и зафиксировалось: «...технический...ослепнете... поумираете...» У кого-то в памяти имелись отрывочные сведения о том, что было постановление ВЦСПС, запрещающее использование в технических целях других спиртов, кроме этилового. Но полной уверенности, как не бывало!
Володька решает попробовать спирт
И тут на передний план вышел Володька, он был знаменит тем, что до армии успел отсидеть по малолетке полтора года, и поэтому считался искушённым буквально во всех вопросах, а особенно он был силён своей бесшабашностью и гусарством.
- А! Наплевать! Я попробую! – решил он, отвинтил свою флягу, налил грамм триста в свою эмалированную кружку и жахнул это всё, даже не запивая.
Третий час ожидания: тревога в роте
Простоял он на ногах после этого меньше минуты, потом мгновенно сник, и был уложен нами на нижнюю полку, как лабораторная крыса для наблюдения за результатами опыта. Почему-то мы единодушно решили, что последствия отравления должны наступить через три часа. Эти часы тянулись целую вечность. Трагизм в роте нарастал с каждой минутой. Мысленно мы уже писали на родину Вовки письмо о геройской его гибели при исполнении. К концу третьего часа мы, пребывая в полуобморочноистерическом состоянии, стояли над подопытным с секундомером. И на первой секунде четвёртого часа стали безжалостно его расталкивать. Вовка нехотя открыл один глаз, сморщился от яркого света, как сморчок, открыл второй глаз, сморщился в другую сторону, позакрывал глаза ладонью, как при проверке зрения, и изрёк:
- Вижу. Слышу. Живой!
После этого наступил туман, и выход из него, это другая история. Но запасами этого спирта мы потчевали всех ещё месяца полтора, уже колеся по афганским дорогам.
Караульный устав
Уставы писаны кровью предков
Всем известно, что уставы написаны кровью. Кровью тех, кто их не знал, или просто не имел. В нашей части знанию уставов личным составом всегда придавалось большое значение, а особенно – «Устава гарнизонной и караульной службы».
Поэтому бойцы точно знали, как и в каких случаях действовать, или бездействовать для сохранения всего охраняемого, своей чести и достоинства, а особенно жизни, своей и своих товарищей. А если требовалось сделать это для удовлетворения любопытства или тщеславия проверяющих, чужих и своих, то службу правили лихо, с огоньком, ну, в общем по-гусарски.
Знание уставов ценилось в части
После выгрузки нашей роты в Термезе, по указанию местного командования, мы встали лагерем в песках, в нескольких километрах от города и в восьмистах метрах от границы с Афганистаном. Весь батальон собрался за три дня. В ожидании дальнейших директив шло время. Быт и службу обустроили быстро и умело, под руководством наших старшин и зампотехов рот.
Палатки стояли по струнке, автопарк примыкал прямо к расположению, рядом ремзона, палатка караула, и даже клуб с рядами скамеек, экраном и полевой киноустановкой. Вокруг всего этого хозяйства, при помощи раздобытого где-то у соседей окопокопателя, было выкопано подобие рва.
Устав гарнизонный: правила жизни
В один прекрасный пустынный день, в расположении возник подполковник, назовём его Перегало. Он не был включён в состав батальона уходящего на вольные хлеба для оказания братской помощи трудящимся Афганистана. А наоборот остался тянуть тяжкое бремя по обороне родного Отечества.
А так как наш полк в Союзе был центрального подчинения, то есть напрямую министерству обороны, минуя округа и всё такое, то наш батальон, автоматически, подразумевался тоже таким же центральноподчинённым.
Но командование Туркестанского военного округа, вовремя смекнув, что техника у нас вся новая, ни разу не побывавшая на битве за урожай, как все прочие автомобильные части, решило «забыть» доложить в центр о нашем прибытии и месте нахождения. Надежда возлагалась на массовое передвижение войск и то, что о нас просто забудут. Но не тут-то было! Вот на наши поиски и был отправлен вышеназванный подполковник.
Размещение роты у границы Афганистана
Тут я должен сказать, что Перегало прибыл в наш полк переводом из Германии. Славен он был тем, что от него за версту тянуло, просто разило, элитностью и неприкасаемостью. И уж если это было видно даже рядовому составу, то, что уж говорить об офицерах. Был он, как любой элитный служака, поборником строгого исполнения буквы устава, а попросту говоря, кристальным занудой. От этих его служебных качеств тихо стонали все подчинённые.
Быстрое обустройство лагеря в пустыне
В день нашего обнаружения подполковником я заступил в наряд начальником караула. В полевых условиях, да ещё и в составе батальона, в отличие от целого полка, на эту должность стали назначать сержантов, вот и настала моя очередь. В караульные мне назначили наших связистов, людей грамотных, интеллигентных и не грустных.
К службе мы уже относились без тяжести душевной, а легко, как к неизбежности, например, как к умыванию по утрам холодной водой – не совсем приятно, но необходимо, и если правильно подойти, то даже бодрит. Ещё в полку, до отъезда, связисты были под особым прицелом Перегало, как носители незаслуженной вольницы. Поэтому и подполковник, и мои караульные питали друг к другу довольно сильные и яркие чувства.
Появление подполковника Перегало в Термезе
Как мы догадывались, весь день наш следопыт докладывал, через цепочку коммутаторов полевой телефонной связи, о результатах проделанной работы центру. И, совершенно незаметно, наступила ночь. А ночи в песках, на удивление, отличаются пронзительным холодом. Подполковник уехать не успел и решил переночевать. Приняв приглашение командира батальона, он расположился на ночлег в его палатке.
Это конечно была палатка командира, но она оставалась палаткой, и дыхания двух человек не очень хватало для нагрева внутреннего её пространства. Командир уже был приспособлен к этим неудобствам, и имел достаточное утепление для сна, а Перегало, как настоящий офицер, не мог показать, что банально мёрзнет. Промучившись под штатным солдатским одеялом до часу ночи, в наступившей пещерной тишине, он различил стрекотание движков, которые освещали и обогревали передвижные ремонтные мастерские. Это была льгота ремонтного взвода, они ночевали в своих кунгах, обогретые и освещённые.
Центральное подчинение и скрытое сообщение
Перегало, будучи человеком грамотным, всё понял про то, где сейчас самое тёплое место, потихоньку встал, оделся по-летнему, только чтобы добежать, и пошёл на стрекот движков. До ремзоны, где стояли мастерские, от палатки командира, было метров триста по прямой. Палатка караула, где восседал я, стояла в стороне от этой прямой метрах в семидесяти. В силу того, что находились мы в погранзоне, и с целью экономии бензина, в расположении соблюдалась светомаскировка. Все генераторы просто глушились, и на батальон падала полная тьма египетская.
Отправка Перегало на поиски подразделения
В темноте и тишине слышимость была феноменальной! Я по звуку, как заправский слепой, очень хорошо видел то, что происходило в ночи. Зашуршал брезент откинутого и упавшего на место полога командирской палатки. Шаги по песку направились в сторону моего первого поста. Я, откровенно говоря, ждал, что мой часовой сделает всё, как любит Перегало, то есть по уставу. Но я недооценил связистов! Шаги подполковника быстро пересекли территорию первого поста и заспешили по крошечной «нейтральной» зоне между первым и третьим. Но часовой третьего поста окрикнул из темноты, как требовал того устав:
- Стой! Кто идёт?! - и замолчал на пару мгновений, ожидая ответа.
Вступаю в должность начальника караула
Перегало, толи от холода, толи от неожиданности, ничего не ответил и продолжал идти.
- Стой! Стрелять буду! – окончательно вернул подполковника к реальности часовой, и громко, на полвселенной, передёрнул затвор автомата. Нарушитель остановился, входя в рамки устава.
- Это я! Подполковник Перегало! - как-то просительно и неуверенно, совсем не по уставу, промолвил он, и наверное для убедительности, решил объясниться с часовым.- Иду в ремзону. Холодно.
Перегало ночует в палатке командира
Часовой был, конечно, на посту, но и он человек, поэтому, в соответствии с уставом, поборником которого был всегда Перегало, дал несчастному законную возможность:
- Пароль!
А пароль сообщался только лицам караула и командованию части. Подполковник был для нас уже сторонним наблюдателем, поэтому ему никто не сообщал этого ключа к ночным шляниям по охраняемой пустыне.
- Не знаю... – совсем поник голосом замерзант.
Первое столкновение с часовым на посту
Тогда часовой, вторично проявив человеколюбие и гуманизм, не положил нарушителя лицом в песок с руками за голову, как дозволял и требовал устав, а просто отпустил его:
- Назад!
Отказ в пароле и свобода передвижения
Было слышно, как Перегало вздохнул облегчённо-сожалетельно и двинулся в обратный путь. Но путь его теперь лежал через первый пост. Часовой первого поста, конечно же, слышал всё происходящее на третьем. И даже дал несчастному немножко насладиться свободой. Но устав неумолим!
- Стой! Кто идёт?!...
Дальше диалог повторился слово в слово.
Перегало ходил между постами, отвечал на окрики часовых, требовал вызвать начальника караула, ему отвечали, что связи с караульным помещением не имеют, и терпеливо отгоняли его каждый от своего поста.
Тёплая кружка спасает дрожащего офицера
Через почти два часа разводящий произвёл смену часовых, и под конвоем доставил дрожащего Подполковника в караульную палатку. Он даже не злился и не угрожал мне всеми карами. Более того, в лице его появилось что-то человеческое, не по уставу.
Стало жалко дядьку, заболеет же! И я под тихое одобрение связистов, налил ему эмалированную кружку согревающей микстуры, добытой нами мародерским методом из железнодорожной цистерны ещё по дороге из Москвы в Термез. Он не стал ломаться и бахнул предложенное. После этого я проводил его через посты в тёплые кунги ремонтников.
Размышления об изменившемся характере подполковника
По дороге мы не проронили ни слова. Утром он, наверняка, уехал. Я его больше уже никогда не встречал. Мне, почему-то кажется, может по наивности, что подполковник Перегало перестал быть таким занудой и уставником...
Граница на замке
Как Проколов стал вестником проблем
В каждом, даже самом маленьком, подразделении есть солдат-недоразумение. Если какая-нибудь неприятность, неувязка или что-нибудь в этом роде может произойти, хотя бы теоретически, то она непременно найдёт именно этого солдата.
В нашем взводе это был Проколов. Добрейшей души человек, тихий и немного застенчивый, он притягивал всё, чего хотелось бы избежать. К примеру, он потерял новую, только что выданную панаму. Эти южные головные уборы заменили наши пилотки и были сразу оценены нами: без них, под «ласковым» афганским солнцем уши становились ушами жареного поросёнка, а шея начинала хрустеть аппетитной корочкой при каждом малейшем повороте головы.
Старшина развёл руками и выдал бедолаге пилотку, которых у нас уже было в избытке за ненадобностью, а панам в запасе не было вовсе, потому, как они у нас ещё не успели накопиться. К слову сказать, и пилотку он потерял тоже, через пару рейсов, но пилоток было много и это уже не было такой проблемой.
Потеря билета, ВAИ и начало границы
Всем было говорено и строго-настрого запрещено отдавать кому-либо свои документы, будь это хоть генерал, хоть маршал. И, совершенно естественно, на одной из ночёвок, Проколов подошёл ко мне и, стесняясь, доложил, что сегодня днём он отстал от колонны и его остановил ВАИшник. ВАИ – это Военная автоинспекция, регулировщики, одним словом.
Он потребовал у перепуганного водителя права и военный билет, а тот не сопротивляясь, отдал. ВАИшник сел в свой УАЗик и молча уехал, оставив солдатика в недоумении. Из всей возможной информации о негодяе у нас было только его звание – майор. Ни фамилии, ни номера машины перепуганный в конец воин не запомнил.
Мы посокрушались, вяло поругали Проколова, пацаны, конечно же, поиздевались над недотёпой, и почти забыли об утраченном документе. Да и кому он тогда был нужен? В Рай принимают не по документам.
Но всё не так просто, как показалось сначала. Тогда было самое начало интернациональной помощи, и возимый нами керосин пока не качали через реку по трубе, а наоборот, мы должны были ходить в Союз заливаться продуктом на термезском нефтехранилище. А это – Государственная Граница, не хухры тебе мухры!
Начало международной помощи у границы
При пересечении пустыни, которая отделяла горы Гиндукуша от нашей границы, видимо от однообразия пейзажа вокруг дороги, сразу в нескольких головах нашей роты зашевелились дурацкие мысли об одном и том же. Это была садовая голова Проколова, головы командира взвода и моя, потому что это был наш водитель, и голова зампотеха роты, в силу его природной склонности к анализу. Мы все, вдруг, поняли, что на границе нужны документы на каждую голову пересекающую этот рубеж.
Почему каждому нужен свой документ
Перед понтонным мостом через Амударью рота остановилась для того, чтобы дождаться всех отставших, так как переходить границу поодиночке никому не позволялось. Все озаботившиеся проблемой, магическим образом, не сговариваясь, оказались у машины Проколова.
Обсуждение ситуации произошло в течение сорока секунд, без единого произнесённого вслух слова. Хватило переглядываний. Взводный, как старший по званию подвёл резюме: « Едем! Там сориентируемся!» Все, молча, согласились-подчинились, только Проколов затосковал взглядом и почувствовал, что им хотят пожертвовать и, заодно, навсегда избавиться от проблем, связанных с его трудной кармой.
Переправа через Амударью: ожидание и риск
Наконец, когда собрались почти все машины роты, а остальных стало ждать бессмысленно, Мы пошли через понтоны. Процесс это не быстрый, руководимый местными понтонёрскими регулировщиками. Они запускали на переправу машины с расчётом, чтобы мост под нашей тяжестью не утонул, если, вдруг, мы решим все разом на него въехать. На той стороне мы снова остановились, уже на нейтральной полосе, ожидая окончательного перехода всей роты через реку. И только после завершения этого процесса нас запустили в отстойник, огороженный серьёзной колючкой и контрольно-следовой полосой.
На территории этого отстойника стояли несколько строительных вагончиков, в которых располагались таможня, караульное помещение и ещё незнамо что. Отдельной колючкой были отгорожены ряды оружейных пирамид-шкафов, куда мы должны были, пред проверкой колонны пограничниками и таможенниками, сдать оружие под ответственное хранение.
Пускать на территорию Союза толпу с неизвестным недавним прошлым, вооружённую и слабоконтролируемую во время движения, местные гражданские власти не хотели, так как уже имели опыт нанесения ущерба народному хозяйству такими толпами.
Таможня, оружие и отстойник у границы
После сдачи оружия наступил момент истины для Проколова и нас всех. Поступила команда строиться в две шеренги для проверки документов. Несчастный нарушитель государственной границы занервничал, начал вытирать своей пилоткой пот с лица, чтобы чем-то занять руки и заполнить неловкую паузу. И тут, единственно правильное решение принял зампотех роты, прапорщик, достойный генеральских пагонов, если давать их за сообразительность.
Проверка документов и приказ в курилку
- Спокойно, как ни в чём не бывало, иди в курилку и сиди там кури! – прошипел прапорщик почти умершему от страха солдату.
Луч надежды мелькнул для Проколова! Он сделал всё, как настоящий артист школы Станиславского. А мы построились, каждый достал военный билет для предъявления пограничникам. Погранцы с лицами непроницаемыми и серьёзными, как в киножурнале «Советский воин», произвели проверку. Они, не спеша, с особой внимательностью, сличали каждого с фотографией в документе. Через такой фильтр – даже мышь не проскочит непроверенной!
Шлагбаум поднят, рота вышла домой
Когда нам скомандовали: «По машинам! Заводи!» и строй рассыпался, я обернулся к курилке, махнул рукой подзывая нашего курильщика, и пошёл в свою машину. А Проколов побежал в свою. Когда все сидели по местам и КАМАЗы тарахтели дизелями, дядя с серьёзным лицом, в звании рядового, поднял шлагбаум и выпустил нас на просторы Родины!
Пять пересечений границы и конец проблем
Таким же манером, по наработанной схеме, мы возили это контрабандное тело через границу, туда и обратно, раз пять, пока через реку наши трубачи не проложили трубу для перекачки топлива. После этого отпала необходимость пересечения границы, и мы снова забыли об утраченном документе. А уж как Проколов уходил на дембель, я не знаю, это было уже без меня...
Звукоизоляция
Субординация и полупустая палатка в батальоне
Въевшаяся в плоть военного люда всех рангов субординация давала, иногда, интересный и неожиданный эффект.
Палатки, в которых мы жили, когда оказывались в расположении батальона, а не в рейсе, были рассчитаны на два взвода каждая. В роте три взвода. Стало быть, полпалатки остаётся незанятой. Эта «полупустая» палатка была назначена моему первому взводу. А оставшуюся часть её заняли офицеры и прапорщики роты.
Вход в офицерскую часть был сделан с противоположного торца этого сооружения, а одно помещение от другого отгорожено совершенно сплошной, абсолютно непроницаемой для глаз перегородкой-стеной из тоненькой фанеры и брезента. В силу физических свойств материала и в сочетании с размерами сооружения стена эта исполняла роль резонатора, и вместо звукоизоляции приводила к усилению даже тихого разговора.
Как рядовые скрывали слухи и тайны
Мы, как рядовой состав, в силу выше упомянутой субординации, лишних звуков не издавали, вели в палатке жизнь следопытов. Делали мы это, по-видимому, хорошо, потому, что командный состав, через непродолжительное время, совершенно перестал учитывать наше незримое присутствие. Нас это нисколько не обижало, а даже грело наше тщеславие, вот мол, какие мы ловкие да хитрые! Даже собираясь выпить во время законного отдыха, мы вели себя достойно и до шумных безобразий дело не доводили.
Наши же отцы-командиры делали всё наоборот. Ясное дело, трудно заподозрить полную тишину в чьём-либо присутствии. Военных тайн услышанных нами через резонатор мы, понятно, никому и никогда не выдавали, как настоящие Мальчиши-Кибальчиши, или, как верные офицерские жёны, которые приобретали такую же секретность, как и их мужья, даже не подозревая, чем мужья на службе занимаются.
Правда, в отличие от жён мы всё же понимали. Ну и всяких сплетен и слухов, которых, справедливости ради, надо сказать было больше, чем военных секретов, мы не разносили и не передавали. Тем более, что держать в секрете этот информационный канал, было в наших интересах. Иногда за перегородкой водились такие разговоры, что нам, матершинникам и крамольникам, становилось неудобно и мы, дабы не подслушивать выходили из палатки «покурить на воздушке».
Накопление имущества в рейсах и камазах
В результате транспортных, боевых и всяких прочих действий мы обрастали разным имуществом, лишними гранатами, выбросить которые рука не поднималась, да и попасть они могли не к нашим друзьям, а совсем наоборот, неуставной одеждой, всяким добром типа джинсов и двухкассетников, выкидных ножей душманского производства и так далее до бесконечности. У каждого были свои привычки, интересы и пристрастия в соответствии с которыми и собирались уникальные наборы. Девяносто процентов времени мы проводили в рейсах, поэтому всё накопленное добро было заныкано в КАМАЗах и никогда не перетаскивалось в палатки.
Офицерские наборы и сувениры из отпусков
Офицеры тоже, в соответствии уже со своими устремлениями, собирали свои наборы. Уезжая в отпуска они увозили весь этот скарб домой в Союз. Видимо, у них считалось глупостью и неумением жить, если из такой командировки не привозилась пара чемоданов этого самого добра.
Но существовали и такие военные, которые, в силу своих служебных обязанностей, в рейсы не ездили, а надрывались на службе в расположении бригады. А так как они были оторваны от источников поступления материальных ценностей, то и везти домой им было нечего.
Но приехать в родной гарнизон с пустыми руками означало расписаться в своей оторванности от известных источников, а следовательно и в, мягко говоря, неучастии в боевом процессе.
Майор и неразделённое имущество в мародёрстве
Но плох тот майор, который под благовидным предлогом борьбы с мародёрством, не разделит с рядовым составом накопленного ими имущества. Тем более, что солдаты шуметь и качать свои несуществующие права не станут, а просто примутся восполнять потери.
Экспроприация и появление Васьки‑водителя
После одной из таких экспроприаций, совершённой в отсутствии мародёров, а попросту говоря ограбления, произошла следующая сцена. Мы, в соответствии с распорядком дня, после обеда сидели в палатках, пережидая дневную жару. На офицерской половине шла какая-то нейтральная беседа, ну и мы не шумели.
Вдруг, входной полог палатки стремительно раздвинулся в стороны и вошёл, нет, влетел Васька, водитель ротного «Урала». Он шипел и пузырился, но не забывал объяснять нам знаками, что что-то придумал и просит нас подыграть. Конечно же, мы были не против. И Васька громогласно, в совершенно непарламентских выражениях поведал нам историю для офицерских ушей. Надо сознаться, что в этот момент разговоры на сопредельной половине резко стихли, и обитатели её обнаружили портал передающий информацию, как в одну, так и в другую сторону.
Тайный портал в пологе палатки
Васька рассказал, что придя сегодня с утра в парк, обнаружил свою машину перерытой и всё самое ценное исчезнувшим. Мы дружно наперебой закричали, как на новгородском вече, что, дескать, у всех та же картина. Здорово всё это звучало, как перед настоящим бунтом на броненосце! В итоге Васька перекрывая общий гвалт возгласил:
- Ну, ничего! Я изнутри гранату привязал, следующая крыса полетает!
- И я пойду, заложу!
- И я…
- И я…
Загомонили все и один за другим побежали в сторону парка…
Последствия заминирования машин и майоров
Была ли заминирована на самом деле хоть одна машина, теперь уже никто не скажет, но портал передачи информации сработал безотказно: больше по машинам никто не шарил. Офицеры из корпоративной солидарности, наверняка, передали услышанное тому майору. Но ему, видимо, и того, что он изъял до «минирования», хватило на три огромных чемодана типа «грабь Германию». И мы их видели, когда он отбывал в отпуск….
Сны
Сны, спасавшие израненные души
Нет, не те сны, которые тревожили и бередили неокрепшие солдатские души под воздействием молодых растущих тел и вспышек страха, испытываемых порой. А те сны, которыми наши измученные души возвращали вполне окрепшие тела в пору роста и страха.
Быт после возвращения полон тревожных звуков
Первое время, года три после возвращения домой, всё, вся жизнь и окружающая обстановка, казалось не совсем реальным. Не то, чтобы раздвоение реальности, мол, всё, что вокруг не настоящее, а просто было ощущение постоянной скрытой угрозы.
Если тишина, то это не к добру. И никогда тишина не означала покой, но всегда нарастающую тревогу. Лучше какой-нибудь монотонный, но понятный шум. А любой неожиданный громкий звук, отдалённо напоминающий выстрел, вызывал поиск укрытия, и рука машинально искала ремень автомата на правом плече.
И сразу холодный пот: «Автомат потерял!» На всё это уходило несколько мгновений, и не было заметно окружающим. С кем-то поделиться даже не приходило в голову, мы же сильные! И слабину свою сами переживём и избудем!
Чувство справедливости и чувство преданности
Свербело гипертрофированное чувство справедливости… Всегда в свою пользу, или «в нашу»… Допустить, что можешь ошибаться сам, или действовать не по-человечески, было совершенно невозможно! Из более поздних рассказов пацанов стало ясно, что многие безотчётно чувствовали себя преданными всеми, кто там не был, а особенно нашими девушками.
Допустить, что это просто мы вернулись не совсем адекватными, а вернее совсем неадекватными, никто не мог, поэтому виноваты были все вокруг. Думаю, что из-за этого множество жизней пошло по-другому, множество душ было разделено, и это тоже можно отнести к потерям… А те новые подруги, которые нас подобрали в пространстве между реальностью и недавним прошлым, понесли на себе все проблемы нашего возвращения в самих себя. Не все из них это вынесли, и не все из нас вернулись. И это тоже потери!
Часто, слишком часто, снились два сна, повторяясь в подробностях, и сменяя друг друга…
Первый сон: граната на брусьях в темноте
В первом, коротком, перед лицом на земляной бруствер падала граната. Обычная такая Ф-1 с отлетевшей уже чекой. Всякий знает, что в этом случае надо попытаться отбросить её от себя обратно за бруствер. Шансов мало, но есть… Во сне мне ни разу не повезло! Каждый раз, вместе с ослепительной вспышкой взрыва, я, рывком, с резким выдохом с голосом: «Га!» - садился, сбрасывая одеяло, и оказывался в спасительной темноте и тишине… Жена поначалу просыпалась, пугалась, пыталась принять участие в постдействии, но потом, довольно быстро, привыкла и перестала даже просыпаться.
Второй сон: бесконечный пулевой шквал внутри
Второй, был гораздо тяжелее, так как не заканчивался сам по себе и не приводил к пробуждению, а тянулся и тянулся в замедленном темпе. Из горла начинал исходить продолжительный, нарастающий по громкости стон. К этому жена привыкнуть никак не могла, но знала, что стоит меня разбудить и всё закончится. Снилось, что мне в грудь и живот входит чья-то бесконечная пулемётная очередь. Боли, понятное дело, нет, сон ведь. Крови и всяких ран на мне тоже нет. Вижу каждую пулю, медленно подлетающую и входящую в меня. Никакого фильма ужасов со спецэффектами, а просто смертельная, сдавливающая горло, тоска от того, что это конец.
Лунатическое спасение жены в огне
Случалось, не слишком часто, почти лунатическое действо. В результате каких-то, не запомнилось, перипетий во сне, я должен был кого-то спасать, вытаскивая из-под огня. Этим кем-то, уже в реальности, оказывалась, находящаяся всегда под рукой, опытная в этих делах жена.
С целью спасения, помню это очень хорошо, я брал её в захват, перекидывал через себя, мы сваливались на пол, и я, почти проснувшись, но, не выйдя из сна до конца, полз по полу, волоча за собой «спасаемую». Первый раз всё было страшно и закончилось слезами и долгим курением на кухне. Но чем больше это повторялось, тем спокойнее и деловитее всё проходило.
Было быстро замечено, что чем сильнее она сопротивляется, тем дальше и упорнее я её тащу. И наоборот, если она начинает мне помогать, отталкиваясь ногами от пола, я сразу просыпаюсь, и спасательная операция заканчивается. Было потом смешно представлять себе эту картину со стороны.
Ночной шум грузовика и чувство конца
Жили мы тогда на первом этаже. Ночью, когда уже наступала тишина, и движение по улице полностью прекращалось, под окнами мог пронестись на большой скорости, гремя всем, что у него может греметь, тяжёлый грузовик. Такое происшествие, всегда, не зависимо от того, снилось что-то или нет, вызывало одну и ту же реакцию, я садился в постели, вытягивал руку, как памятник Ильичу и провозглашал: «Ну вот и всё, конец!» Слово «конец», поизносилось, конечно же, трагически и в своём нецензурном варианте. Затем я падал обратно на подушку и спокойно засыпал.
Не буду производить здесь разбор этих сновидений по старику Фрейду, это ведь просто байка, хоть и получилась она не совсем смешной…
Предыдущая часть: