Лариса всегда говорила, что котов не понимает. Не любит, не чувствует, не хочет.
Я знала её с института. Двадцать с лишним лет дружбы, и за всё это время ни одной кошачьей шерстинки на её одежде. Только идеально чистый кашемир, аккуратные пучки, ровный маникюр. Лариса из тех женщин, у которых даже в сумке порядок: ключи в одном кармане, помада в другом, никаких смятых чеков и крошек от печенья.
А потом ей позвонила сестра.
– У меня катастрофа, – голос Ольги в трубке дрожал так, что я слышала его с другого конца комнаты, потому что Лариса включила громкую связь. – Меня в командировку на неделю. Кота не с кем оставить. Возьмёшь?
– Какого кота? – Лариса смотрела на меня круглыми глазами.
– Сфинкса. Я же тебе говорила, я взяла Бруно.
Никакого Бруно Лариса не помнила. Зато я помнила, как полгода назад Ольга действительно завела сфинкса, прислала фото в общий чат, а Лариса написала там одно слово: «Жуть». И поставила смайлик с зажмуренными глазами.
И вот теперь эту жуть надо было забирать на семь дней.
– Я никогда не держала животных, – сказала Лариса в трубку. – Я не умею.
– Там уметь нечего. Корм в миску, воду меняешь, лоток убираешь. Он ласковый. Просто попробуй.
Просто попробуй. Эти два слова потом будут вспоминать все, кто хоть раз приносил в дом кого-то живого. Рыбок, хомяка, племянника на выходные, мужчину после развода. Просто попробуй — и всё, ты уже не тот, кем был утром.
Бруно привезли в переноске. Я была у Ларисы в тот вечер, помогала разбирать шкаф, и поэтому стала свидетельницей сцены, которую теперь рассказываю всем подряд.
Ольга поставила переноску на пол, открыла дверцу и сказала:
– Выходи, малыш. Это твоя тётя Лара.
Из переноски никто не вышел.
– Бруно, ну не дури.
Тишина. Лариса присела на корточки, заглянула внутрь и резко отпрянула.
– Оля, он на меня смотрит. Прямо в душу.
– Он всегда так смотрит. Это сфинкс.
Когда сестра уехала, Бруно вылез сам. Медленно, как будто проверял пол на прочность. Лысый, цвета крепкого чая, с огромными жёлто-зелёными глазами и складками на шее, которые делали его похожим на маленького философа в великоватом свитере. Хвост у него был тонкий, длинный, и кончик подрагивал, словно отдельная жизнь.
Лариса замерла у дивана.
– Лена, что мне с ним делать?
– Ничего. Сядь. Дай ему привыкнуть.
Она села. Бруно обошёл комнату по периметру, обнюхал плинтус, заглянул под кресло, потом подошёл к Ларисе и без всяких прелюдий запрыгнул к ней на колени. Уселся. И уставился ей в лицо.
– Он же голый, – прошептала она. – Совсем голый. Как мне его гладить?
– Как обычного кота.
– Он не обычный. Он как грелка с лапами.
Это было правдой. Сфинксы горячие, я однажды держала такого у коллеги. Кожа мягкая, тёплая, чуть шершавая, как замша. Лариса осторожно провела ладонью по его спине и охнула.
– Ой. Он урчит.
– Ну да. Это коты так делают.
– Лена, мне страшно. У меня в руках живое существо, и оно мне доверяет. А я не знаю, что с этим делать.
Первая ночь прошла так. Лариса постелила Бруно в коридоре, на специальном лежаке, который привезла Ольга. Положила игрушку. Закрыла дверь в спальню. Легла.
В два часа ночи она проснулась от того, что ей в шею кто-то дышал.
Бруно как-то открыл дверь, а позже выяснилось, что он умеет нажимать лапой на ручку. Пришёл в спальню, забрался под одеяло и устроился у неё на подушке. Лариса лежала, не шевелясь, и боялась дышать.
Она позвонила мне в семь утра.
– Лен, он спал со мной. Всю ночь. У меня на голове.
– И как?
– Я не двигалась. Боялась его раздавить. У меня шея не поворачивается.
– Это любовь, – сказала я и засмеялась.
– Это бред, – ответила она и положила трубку.
К концу первого дня Лариса знала, как Бруно любит, чтобы ему чесали под подбородком. К концу второго — что он не ест курицу, но ест индейку. К третьему дню она купила ему свитер. Маленький, серый, с оленями. Потому что в её квартире прохладно, а сфинксы мёрзнут.
На четвёртый день я приехала в гости и застала картину: Лариса сидит за ноутбуком, работает, а на её плечах, как воротник, лежит Бруно. Голова с одной стороны, хвост с другой. Глаза прикрыты.
– У тебя на шее кот, – сказала я.
– Я знаю.
– Ты ненавидишь котов.
– Я знаю.
– Лариса.
– Лена, не начинай. Это временно. Через три дня Оля приедет.
Оля приехала через три дня. С чемоданом, загорелая, отдохнувшая. Зашла в квартиру, кинулась к Бруно, схватила его на руки и сказала:
– Соскучился, мой хороший? Поехали домой.
Бруно посмотрел на Ольгу. Потом на Ларису. Потом снова на Ольгу. И вырвался. Спрыгнул на пол, подбежал к Ларисе и сел ей на ногу. Хвостом обвил щиколотку.
– Оля, - сказала Лариса странным голосом. - А давай он ещё неделю поживёт. Я уже привыкла. И ему здесь нравится.
Ольга не ответила сразу. Посмотрела сначала на Бруно у Ларисиных ног,
потом на саму Ларису - так внимательно, будто впервые увидела их вместе.
– Лар, ты же его жутью называла.
– Я ошибалась.
– Хорошо, - сказала Ольга после паузы. - Ещё неделю. Но только давай
честно: если ему будет плохо или тебе тяжело, я заберу его сразу.
Так Бруно остался ещё на неделю. Потом ещё на одну. Потом Ольга купила вторую переноску, привезла его лежак, миски, любимое одеяло и долго сидела у Ларисы на кухне, наблюдая, как Бруно ходит за ней по пятам.
– Я, кажется, всё поняла, - сказала она наконец. - Он не в гостях. Он уже здесь живёт.
Лариса вскинулась:
– Оля, не начинай.
– Я не отдаю его просто так, - спокойно сказала сестра. - Я вижу, как
он на тебя смотрит. И как ты на него смотришь. Давай не будем делать
вид, что это всё ещё временно.
Лариса возмутилась. Сказала, что это безответственно, что она не готова, что животное должно быть с одним хозяином, а не кочевать между квартирами.
– Вот именно, - тихо сказала Ольга. - Поэтому я и не забираю его силой. Я хочу, чтобы ты сама поняла, твой он или нет.
Бруно в этот момент сидел на её коленях и смотрел на сестёр так, будто понимал каждое слово.
– Я подумаю, – сказала Лариса. – Пусть пока поживёт.
Прошло три года.
Бруно по-прежнему живёт у Ларисы. Юридически он принадлежит Ольге. Фактически он принадлежит себе и распоряжается квартирой как хочет. У него три свитера, два пледа, домик с подогревом, фонтанчик с водой и отдельная подушка на кровати. Лариса купила увлажнитель, потому что у сфинксов сохнет кожа. Поставила в коридоре когтеточку, хотя Бруно ею не пользуется. Завела привычку разговаривать вслух, когда готовит ужин, потому что Бруно сидит на кухонной табуретке и слушает.
Я была у неё на прошлой неделе. Мы пили чай, и я наконец задала вопрос, который копила три года.
– Когда ты признаешься, что это твой кот?
Она посмотрела на меня поверх чашки.
– Это не мой кот. Это Олин кот, который у меня живёт.
– Три года.
– Ну и что.
– Лариса.
– Лена, если я скажу, что он мой, я буду за него отвечать. Понимаешь? Если он заболеет, если что-то случится, если я не смогу. Пока он Олин, я как будто немножко в стороне. Я просто помогаю.
Я смотрела на неё и думала о том, как мы все так живём. С мужчинами, с работой, с собственными чувствами. Просто попробую. Просто помогу. Это временно. Не моё. А потом проходит три года, пять, десять, и оказывается, что вся твоя жизнь состоит из вещей, которые ты так и не решилась назвать своими.
Бруно в этот момент спрыгнул со шкафа, прошёл по столу мимо моей чашки, обошёл сахарницу и улёгся Ларисе на сгиб локтя. Она автоматически согнула руку так, чтобы ему было удобно. Не глядя. Не задумываясь. За три года это движение стало привычным, как чистить зубы.
– Видишь, – сказала я тихо. – Тело уже всё решило. Это твой кот. Ты просто голове ещё не сказала.
Она ничего не ответила. Погладила Бруно по макушке. Он зажмурился и заурчал так громко, что задребезжала ложка в чашке.
Через две недели после того разговора Лариса позвонила мне поздно вечером.
– Лен, мы с Олей всё оформили. Я его перевела на себя. Чип, документы, ветеринарка. Всё.
– Поздравляю.
Знаешь, что она мне сказала? Что ждала этого три года. Что с самого начала видела, как Бруно к ней потянулся. Что не хотела ломать то, что между ними получилось, но и боялась давить. Что ей важно было, чтобы Лариса сама однажды сказала это слово: мой.
– А ты что сказала?
– Сказала спасибо. И заплакала.
– Лара, ты заплакала из-за кота?
Я заплакала, потому что три года жила с мыслью, что в любой момент его могут забрать. И каждый раз, когда он лез ко мне на колени, я думала: не привыкай. А он привыкал. И я привыкала. И это было невыносимо.
Я слушала её и понимала, что мы только что говорим не про сфинкса.
Мы говорим про то, как страшно признавать свои чувства. Как удобно прятаться за формулировкой «это не моё». Как иногда нужно три года, чтобы сказать вслух очевидное: я люблю это лысое тёплое существо, оно моё, я его не отдам.
Лариса в трубку ещё что-то говорила про прививки, про новую переноску, про то, что хочет переклеить обои, потому что Бруно зацепился за угол. Я слушала вполуха и улыбалась.
А потом она сказала:
– Лен. Ты знаешь, что самое странное?
– Что?
– Я теперь смотрю на него и понимаю, что не он у меня живёт. Это я у него живу. Он тут хозяин. Я просто человек, который оплачивает корм.
Я засмеялась.
– Это нормально. Со всеми котами так.
– А с людьми?
– А с людьми надо вовремя понять, кто у кого живёт. И не бояться сказать: мой.
Мы помолчали. На том конце Бруно громко мяукнул, требуя чего-то срочного и важного.
– Иду, – сказала Лариса коту. – Лен, я побежала. Его величество зовёт.
И положила трубку.
Я сидела на кухне, смотрела в окно и думала про свою жизнь. Про то, сколько в ней Бруно, которых я так и не решилась назвать своими. Про работу, которую люблю, но боюсь признаться. Про человека, с которым уже четыре года, а я всё ещё говорю подругам «мы встречаемся», как будто нам по двадцать: вдруг это не моё место, вдруг я ошибусь.
А Лариса оказалась смелее меня. Ей понадобилось три года, лысый кот и сестра, которая молча ждала. Но она сказала вслух: мой.
И знаете что? Я думаю, у неё теперь всё будет немного по-другому. Потому что когда ты один раз позволил себе сказать «моё» про живое существо, в следующий раз это слово даётся легче. Про работу. Про человека. Про мечту. Про себя.
А сфинкс Бруно, между прочим, в этой истории ничего не делал особенного. Он просто пришёл, посмотрел в душу и остался. Как умеют только коты и очень редкие люди.
Может, поэтому Лариса и сдалась. Потому что когда тебя выбирают так открыто, так уверенно и так надолго, отказать невозможно. Даже если ты двадцать лет говорила, что котов не понимаешь.
Особенно если двадцать лет говорила.
А ты? У тебя есть свой Бруно, которого ты ещё не решилась назвать своим?