Первого февраля 1774 года по Яицкому городку двигался свадебный поезд. Звонили колокола, палили из пушек, казаки орали «ура», а в санях ехал чернобородый, смуглый, в красном кафтане жених. Венчаться изволил сам «император Пётр Фёдорович». Невесту, семнадцатилетнюю казачку Устинью Кузнецову, везли в церковь Петра и Павла, как настоящую царицу… Одна беда: у «императора» уже имелась жена. И даже не одна, если считать ту, настоящую, что сидела на петербургском престоле!
Разберёмся, читатель, в этом странном семействе.
Жених был собою неказист: росту среднего, смуглый, волосы стрижены в кружок, борода чёрная, глаза быстрые, цыганские. Было ему в ту пору лет тридцать с небольшим, а за плечами у этого онского казака было уже две войны, прусская и турецкая, чин хорунжего, побеги, остроги и такая путанная жизнь, что сам, пожалуй, не разобрался бы в ней без следователей.
Грамоты не знал вовсе – «царь», не умевший подписать собственного манифеста (отговаривался хитро: до Москвы, мол, руки не приложу). Сомневающимся расстёгивал ворот и показывал на груди рубцы – «царские знаки», и тёмный люд верил, ибо верить хотелось.
Дерзости же в нём сидело столько, что хватило бы на трёх настоящих царей. Емельян Иванов сын Пугачёв – вот и весь его род, и вся его порода.
А первая жена у него имелась самая обыкновенная, и была это донская казачка Софья Недюжева, взятая ещё в 1760 году в станице Есауловской. Трое детей народилось у них: сын Трофим да дочки Аграфена с Христиной. Муж вечно пропадал то на войне, то в бегах, то в острогах, а когда объявил себя государем, Софью с детьми по указу из Петербурга взяли под караул и свезли в Казань сделав приманкой для самозванца…
Запомним, читатель, это обстоятельство: жена и дети сидели в тюрьме за мужнино самозванство.
Между тем на Яике самозванец одерживал победы, и старшины казачьи задумали дело хитрое – женить его на своей, на яицкой. Расчёт был прост, мол, породнится «царь» с войском, никуда потом не денется. В январе 1774 года атаманы явились к нему со сватовством.
– Негоже, надёжа-государь, жить без хозяйки. Возьми девицу из наших!
Пугачёв отмахивался долго, а на уговорах обронил фразу, которую потом слово в слово повторил на следствии.
– Когда я здесь женюсь, Россия мне верить не станет…
Золотые слова! Умней он за всю жизнь, пожалуй, ничего не сказал. Какой же это Пётр Фёдорович, который при живой «супруге» Екатерине венчается с казачкой Устей?
Однако старшины напирали, доказывали, что брак с Екатериной недействителен, девок смотреть привели чуть не со всего городка, и жених сдался, выбрав на этих казачьих смотринах младшую дочь отставного казака Кузнецова. Армии его не одолели, а сваты одолели.
Свадьбу сыграли по-царски. Гуляли широко. Колокола и пушки, попы и фрейлины – всё в этой свадьбе было царское, кроме самого жениха.
Дом атамана Бородина обратили в «государев дворец», к Устинье приставили прислужниц из казачек, попам велено было возглашать её «государыней всероссийскою императрицею».
И тут вышел конфуз, отдающий чистым водевилем: священники, присягнувшие самозванцу, поминать новую «императрицу» на ектениях отказались наотрез – нет на то указа Святейшего синода!
Каково, читатель? Бунтовать против настоящей императрицы – пожалуйста, а против синодального порядка ни-ни.
Казаки же простые глядели на царскую свадьбу косо, и по полкам пополз нехороший шепоток: что же это за государь, который женится на простой казачке? Иные полковники, поумнее, советовали свадьбу не оглашать, да куда там: молва летела быстрее курьерских троек. Легенда, кормившая всё восстание, дала первую трещину, и трещина эта пошла от венца…
А «царица» Устинья зажила в своём «дворце» соломенной вдовой при живом муже, ибо Пугачёв воевал и наезжал в Яицкий городок редко. Десять дней – столько, по её собственному счёту, прожила она с мужем под одной крышей. Десять дней царствования – запомним и эту цифру…
Летом грянула Казань. Двенадцатого июля 1774 года пугачёвцы ворвались в город, заполыхал пожар, тюремный караул разбежался, и из острога вышла на волю Софья с тремя детьми. В лагере повстанцев произошла тогда сцена, какой не выдумал бы и Шекспир: перед всем войском самозванец оглядел собственную жену и бровью не повёл.
– Это жена и дети друга моего, казака Емельяна Пугачёва. Замучили его насмерть за то, что мне служил!
И Софья смолчала, и дети, наученные матерью, смолчали, только Трофим, сказывают, рванулся было к отцу, да его одёрнули. Так и поехала законная жена в обозе собственного мужа под именем вдовы его «друга», глядя, как муж царствует…
Вообразите, читатель, её ночи в этом обозе! А в Яицком городке тем временем ждала «императрица» Устинья. Два обоза и две жены при одном самозванце – такого сюжета не знала, я полагаю, ни одна корона в Европе.
Развязка катилась скоро. Разбитый у Чёрного Яра, преданный собственными полковниками, скрученный ими же и привезённый властям, как куль с мукой, Пугачёв очутился в железной клетке, а на допросе в Симбирске граф Панин закричал на него: как смел, вор, называться государем? Закованный в цепи казак поднял голову и отвечал спокойно.
– Я не ворон, я воронёнок. А ворон-то ещё летает!
За дерзость Панин ударил его и вырвал клок бороды, но фраза уцелела и летает по русской истории доныне… Десятого января (по старому стилю) 1775 года на Болотной площади палач взмахнул топором, а толпа ахнула.
Теперь о жёнах, ведь ради них и затеян весь рассказ.
Судьи в приговоре записали честно: обе женщины «ни в каких преступлениях не участвовали». Софью мужнино самозванство само загнало в тюрьму, Устинью выдали замуж силой старшинского сговора – какая уж тут вина?
Но Екатерина II рассудила по-своему: невиновны, а всё же неудобны. Обеих жён и троих детей отправили в Кексгольмскую крепость, в каменную башню на Ладоге, без срока, и без права выйти за ворота. На прокорм определили из казны по пятнадцать копеек в день на душу – вот и вся царская милость.
Башня была тесна и темна: летом узницам дозволялось выйти во двор, зимою сидели при лучине, и комендант исправно доносил в столицу, что арестантки ведут себя смирно, а столице было всё равно.
Шли годы, и годы эти никто не считал. Не стало Екатерины, не стало Павла, к власти пришел Александр, а в башне всё сидели две вдовы одного самозванца, законная и «венчанная на царство», и нужда давно примирила жену с разлучницей.
Лишь в 1803 году крепость посетил молодой император Александр I и, увидав узниц, удивился: почти тридцать лет без вины! Им разрешили жить в посаде при крепости, но не далее.
Устинья угасла в 1808 году, лет пятидесяти; Софья покинула мир не позднее 1811 года; точная дата не сохранилась… Башню, где они сидели, доныне зовут Пугачёвской по имени человека, который не провёл в ней ни единого дня.
Царём Емельян побыл год, мужем Устиньи десять дней, а расплачивались за его царство две безвинные бабы – тридцатью тремя годами каменного мешка. Такова была цена короны, взятой взаймы…