Два чемодана. Я обратила внимание сразу – большие, бордовые, на колёсиках, с потёртостями на углах. Для недели – много.
– Инна, пусти, пожалуйста, – Жанна стояла на пороге в мокром халате и тапочках. Тушь размазалась под глазами, волосы прилипли к вискам. – Трубу прорвало. Всё залило, пол мокрый, стены мокрые. Мне некуда.
Я посторонилась.
Жанна жила этажом выше – четвёртый, я на третьем. Здоровались в лифте, иногда перекидывались парой слов об отключении воды или уборке подъезда. Не подруги. Соседки. Но она стояла босая, с мокрыми волосами, и тонкие сухие губы дрожали. А я семь лет живу одна в двухкомнатной квартире, и Полинина комната пустует с двадцать второго года.
– На недельку, – сказала Жанна. – Пока просохнет. Управляющая компания обещала прислать мастера.
Я кивнула. Достала чистое бельё из шкафа, постелила на диване в дочкиной комнате. Выложила полотенце, мыло, зубную щётку из запаса. Потом подошла к двери и сняла с крючка запасной ключ – латунный, с красной биркой. Полина повесила его, когда переезжала. Сказала тогда: чтоб не бегала мне открывать, мам.
– Держи, – протянула я Жанне. – Чтоб не ждала меня с работы.
Жанна взяла. Тонкие губы растянулись в улыбке, но глаза скользнули мимо – по обувной полке, по коврику, по вешалке. Как будто прикидывала, куда что поставить.
Тем вечером я открыла тетрадь. Не из скупости – по привычке. Двадцать два года я работаю товароведом на оптовой базе. Давно привыкла записывать всё, что приходит и уходит. Расход электричества, воды, продуктов. На базе каждая коробка стоит на учёте – дома я вела записи проще, но вела. В первую строчку вписала: «14 окт. Жанна. Бельё пост. – 1 компл. Полотенце – 2 шт. Мыло, зуб. щ.»
Закрыла тетрадь. И подумала: зачем на неделю два чемодана?
На третий день Жанна сварила борщ. Большую кастрюлю, густой, с фасолью. Поставила передо мной тарелку, села напротив, сложила руки на столе – кожа на тыльной стороне ладоней красная, стянутая.
– Спасибо тебе, – сказала. Голос поднимался на конце каждой фразы, будто всё, что она произносила, было просьбой. – Без тебя я бы пропала.
Борщ был хороший. Но мясо, свёкла, картофель – из моего холодильника.
Я ничего не сказала. Записала в тетрадь вечером: «Говядина – 800 г. Овощи, фасоль – мои.»
На пятый день Жанна перетащила оба чемодана из прихожей в Полинину комнату. Разложила вещи по полкам. Я заглянула – дверь была нараспашку. На верхней полке шкафа – косметичка, на нижней – стопка свитеров, два полотенца, стопка книг. Семейные романы, штук шесть. На неделю так не раскладываются.
Но я промолчала. Человеку плохо. Куда ей деваться.
На шестой день Жанна постирала свои вещи в моей машинке. Развесила в ванной на верёвке – три кофты, юбка, бельё. Ванная стала тесной, пахла чужим порошком. Она даже не спросила. Впрочем, стирка – не преступление. Я отодвинула кофту, приняла душ. Обычное дело. Подумаешь.
На седьмой день – ровно неделю – я ждала, что Жанна скажет о переезде. Не сказала. Утром испекла шарлотку из моих яблок, вечером вымыла пол в коридоре и спросила:
– Инна, ты не против, если я свою подушку принесу? У тебя хорошая, но я привыкла к своей.
Конечно, приноси. В тетрадь записала: «21 окт. Неделя. О переезде – ни слова.»
В конце октября, протирая стиральную машину, я заметила на ней конверт. Белый, с логотипом страховой компании – синий зонт на белом фоне. Вскрытый. Чужие бумаги – я не стала заглядывать. Но запомнила.
К вечеру конверт исчез.
Через две недели Жанна принесла из своей квартиры ещё одну сумку. Зимние вещи, пуховик, ботинки.
– Там всё ещё сыро, – объяснила, не дожидаясь вопроса. – Управляющая компания тянет. Звоню им каждый день.
Я подумала: если настолько сыро – как она заходит и забирает вещи? Но не спросила. Записала и ушла на работу.
На базе в тот день принимала партию моющих средств. Сто двадцать коробок, каждую вскрыть, проверить маркировку, сверить с накладной. Монотонная работа, но я её люблю. В ней порядок. Количество совпадает с документом или не совпадает. Третьего не дано.
Дома порядка не осталось.
***
Ноябрь я запомнила запахами. Жанна расставила на полке в ванной три флакона – цветочные, густые. Мой хвойный гель потеснился к стенке. Когда утром я заходила в ванную после неё, там стоял чужой дух – розовый, приторный.
Жанна вставала раньше. Занимала ванную на сорок минут, потом готовила завтрак – себе и мне. Из моих продуктов. Ставила тарелку, улыбалась:
– Поешь. Тебе же на работу.
И мне казалось – ну, нормально. Два человека, утро, завтрак. После семи лет тишины.
Тетрадь заполнялась. Молоко, хлеб, крупы, масло. Шампунь – мой, Жанна пользовалась моим. Порошок стиральный – расход вдвое. Электричество – фен по двадцать минут каждое утро. Горячая вода – душ по пятнадцать минут, и это не считая утренней ванны.
В середине ноября Жанна привела в мою квартиру знакомую с пятого этажа. Я пришла с работы – на кухне две чашки, печенье из моей жестяной коробки, и разговор, который оборвался, стоило мне войти.
– Мы тут немножко посидели, – сказала Жанна. Облизнула нижнюю губу – быстро, привычно. Она делала так всякий раз, когда тема шла не туда. – Ты же не против?
Я не была против. Или была. Я уже путала.
Тем вечером стояла у кухонного окна, смотрела на двор. Площадка пустая, фонарь мигает, у подъезда – ничья машина с вмятиной на крыле. А за стенкой Жанна говорила по телефону, негромко:
– Нет, я пока тут. Нормально. Да, она хорошая, не суетится, не спрашивает лишнего.
Не спрашивает лишнего. Это про меня. Три слова, и я в них уместилась целиком – покладистая, тихая, удобная. Я отошла от стены. Не стала записывать. Легла и долго лежала в темноте, слушая, как за стенкой скрипнул диван. Жанна укладывалась на ночь. В Полининой комнате. На Полинином диване. Пятая неделя.
В начале декабря на работе заметили.
– Инн, ты чего? – Людмила, напарница, спросила в обед. – Похудела, под глазами серое. Болеешь?
– Устала просто.
– Отдохни. Отпуск возьми.
Какой отпуск. Куда – домой? Домой, к Жанне?
Я вернулась к коробкам. Считать чужой товар было проще, чем собственную жизнь.
Десятого декабря Жанна переставила на кухне банки с крупами. Я двадцать лет держала их в строгом порядке: мука, рис, гречка, пшено, сахар. Слева направо, по размеру. Жанна выстроила по цвету.
– Так красивее, – объяснила, заметив мой взгляд.
Я переставила обратно. Молча. Через два дня Жанна переставила снова. Я вернула. На третий раз – не стала. Устала.
Тогда же она передвинула микроволновку. С левого края столешницы на правый, ближе к плите. Ей так удобнее – разогревать, не отходя от конфорки. А я двадцать лет ставила микроволновку слева, потому что справа – розетка для чайника. Теперь чайник стоял на полу.
К Новому году я купила маленькую ёлку – настольную, как всегда. Поставила на тумбочку в гостиной. Жанна достала из сумки свои игрушки – пять штук, в папиросной бумаге. Старые, стеклянные, с потрескавшейся краской.
– Повесим вместе?
Мы повесили. Тридцать первого декабря сидели за столом вдвоём. Оливье, селёдка, бутылка полусладкого. Жанна подняла бокал:
– За тебя, Инна. Ты мне как сестра.
Я выпила. И подумала: три месяца. Когда домой? Может, я сама виновата. Пустила, привыкла, молчу. Может, так и надо.
В январе решилась.
– Жанна, – утром, на кухне, стоя в дверях. – Что с квартирой?
Она мазала масло на мой хлеб. Не подняла глаз.
– Ещё не готова. Стены мокрые, управляющая компания говорит – до весны точно.
– До весны?
– Они же медленно работают. Ты знаешь.
Четвёртый месяц. Это не «сыро». Это другое.
– А ремонт? Обои, полы, потолок?
Жанна облизнула нижнюю губу – тот же жест, тот же разворот от неудобного разговора.
– Думаю об этом. Но пока негде жить. Ты же понимаешь.
Я кивнула. Понимала – или думала, что понимала. Записала: «17 янв. Спросила про квартиру. Уклонилась. „До весны." Расход за месяц: 12 400.»
На базе в тот день принимала посуду для общепита. Двести восемнадцать коробок по накладной. Пересчитала – двести семнадцать. Одной не хватало. Вызвала водителя, показала расхождение. Двадцать минут искали – коробка застряла в углу фуры. Нашли.
На базе я находила пропавшее. Дома – нет.
В феврале Жанна предложила перекрасить стены на кухне.
– У тебя тут обои старые, – сказала за ужином. – Давай вместе обновим? Я видела в магазине хорошую краску, бежевый такой, тёплый.
Я смотрела на неё и не могла разобраться: это забота или уже хозяйничание? Она жила в моей квартире пятый месяц, пользовалась моими продуктами, переставила мою крупу, мою микроволновку, мой чайник – а теперь хотела перекрасить стены.
– Нет, – сказала я. – Мне нравится как есть.
Жанна пожала плечами. Не обиделась. Или сделала вид.
***
Полина позвонила в воскресенье, девятого февраля. Вечер, я лежала на кровати с телефоном.
– Мам, как дела?
– Нормально.
Я рассказала про работу, про новую партию посуды, про кран на кухне – подтекает, уже неделю. Полина слушала. Потом перебила:
– Мам. Жанна.
Я замолчала. Дочь звонила каждую неделю, и я каждый раз упоминала соседку мимоходом. «Жанна суп сварила.» «Жанна купила занавески в свою комнату.» «Жанна предложила перекрасить кухню.» Полина собирала эти кусочки. Как я собираю расхождения в накладных.
– Мам, – голос стал твёрдым. – Она живёт у тебя пять месяцев. Пять. Платит за что-нибудь?
– Она готовит. Убирается.
– Из твоих продуктов. В твоей квартире. Бесплатно. Мам, ты проверяла, что с её квартирой? Может, давно всё нормально?
Я молчала. Не проверяла. И не хотела – потому что боялась.
– Мам, – Полина заговорила тише, но каждое слово стояло отдельно. – Тебя используют. Послушай. У Кати – помнишь, моя одноклассница – у её мамы было такое же. Тоже соседка, тоже «на недельку». Полгода выгнать не могли. Им помог юрист, Артём Леонидович. Я скину номер.
Я хотела сказать – не надо. Что Жанна неплохая, мне не скучно, разберёмся.
– Мам, ты двадцать лет ведёшь учёт каждой коробки на базе. А дома не можешь посчитать, сколько у тебя забирают.
Полина положила трубку. Номер пришёл через минуту. Я вписала его на последнюю страницу тетради – после строчки: «9 февр. Расход: 11 800.»
Две недели не звонила. Ходила на работу, возвращалась, считала. Жанна тем временем заняла в ванной целую полку – кремы, лосьоны, ватные диски, пинцет. Мои вещи стояли на краю раковины, в пластиковом стаканчике. Каждое утро я брала свою зубную щётку из стаканчика, а вокруг – чужие баночки, чужие тюбики. И всё это стало привычным. Вот что пугало по-настоящему – привычным.
Однажды пришла с работы и увидела на тумбочке в гостиной рамку с фотографией. Жанна на пляже, в солнечных очках, улыбается. Рамка стояла рядом с моей – той, где Полина на выпускном.
Я сняла Жаннину рамку. Отнесла в дочкину комнату. Поставила на полку.
Вечером Жанна заметила.
– Ты переставила? Я думала, вместе красивее.
– В гостиной – мои, – сказала я. Голос получился ровный. Чужой.
Жанна улыбнулась и не ответила. Но на следующий день рамка снова стояла на тумбочке. Рядом с Полиной.
Я сняла её второй раз. Убрала в шкаф. И набрала номер Артёма Леонидовича.
***
Кабинет – маленький, на первом этаже жилого дома, рядом с аптекой. Стол, два стула, шкаф с папками. Артём Леонидович – крупный, коротко стриженный, в очках с тонкой оправой. Привычка: постукивал ручкой по столу, когда слушал.
Я рассказала. По порядку, как отчёт за квартал. Четырнадцатое октября – потоп, два чемодана, мокрый халат. Неделя. Месяц. Три. Пять.
– Вы вели записи расходов? – он поднял брови.
– Я товаровед. Привычка.
– Полезная, – кивнул. Отметил что-то в блокноте. – Она зарегистрирована у вас?
– Нет.
– Договор найма?
– Нет. Она гостья.
– Пять месяцев.
– Да.
Он перестал стучать ручкой.
– Инна, скажите, была ли застрахована её квартира?
Конверт. Белый. Синий зонт на белом фоне.
– Кажется, да. Я видела конверт от страховой в октябре. На стиральной машине. Потом он пропал.
– Понял, – Артём Леонидович записал. – И ещё: управляющая компания – одна на весь дом?
– Да.
– Хорошо. Я направлю запрос о состоянии её квартиры, о проведённых работах. Дайте десять дней.
Я кивнула. Встала. У двери обернулась:
– А если ей правда некуда?
Он посмотрел на меня поверх очков.
– Инна, вы двадцать два года на базе. Если в накладной недостача – это чья ответственность?
– Поставщика.
– Не ваша. Вот именно.
Через десять дней он позвонил.
– Зайдите.
Я пришла после смены. На столе – распечатка, ответ управляющей компании на бланке. Печать, подпись, дата.
– Квартира вашей соседки, – Артём Леонидович говорил без нажима. – Восстановительные работы завершены. Акт приёмки подписан двадцать третьего января. Стены просушены, трубы заменены, пол перестелен частично. Квартира пригодна для проживания.
Январь. Больше двух месяцев назад.
Я сидела и смотрела на бумагу. Подушечки пальцев – гладкие, стёртые за годы накладных и актов – давили в край стула. Двадцать три января – она знала. Сидела у меня на кухне, мазала масло на мой хлеб, говорила «до весны точно» – и знала.
– Она могла вернуться в январе?
– Могла.
Два с лишним месяца лишних. До января у неё хоть было оправдание. Но после – ничего.
– Рекомендую нотариальную претензию, – сказал Артём Леонидович. – Формальное требование освободить помещение в десятидневный срок. Она не зарегистрирована, договора нет. Юридически – гостья, которой хозяйка отказывает в дальнейшем пребывании. Этого достаточно.
– А если откажется?
– Заявление участковому. Но обычно хватает самой бумаги. Когда человек видит нотариальную печать – включается другой расчёт.
Я кивнула.
– Оформляйте.
Претензию составили за три дня. Текст – Артём Леонидович, подпись – моя, заверение – нотариус на соседней улице. Я заплатила из своих – невеликие деньги по сравнению с тем, что потратила за полгода.
Вечером, когда всё было готово, я лежала в темноте и не могла заснуть. Может, нормальные люди так не делают – не вызывают юристов из-за соседки, не пишут претензий человеку, которого сами впустили. Может, надо было просто поговорить. Но я пять раз пыталась поговорить. Про квартиру, про сроки, про ремонт. И каждый раз получала в ответ облизанную губу и «ты же понимаешь». Я перевернулась на бок. За стенкой Жанна смотрела сериал – звук просачивался, приглушённые голоса, музыка. Она чувствовала себя дома. В моём доме.
Утром я отнесла конверт с претензией курьеру.
Дома ничего не сказала. Жанна варила рассольник из моей перловки.
Двадцать девятого марта курьер нотариальной конторы доставил претензию. Жанна была дома, я на работе. Пришла в семь вечера. Бумага лежала на кухонном столе, развёрнутая. А Жанна сидела напротив, сложив руки перед собой.
– Это что? – спросила она. Голос не поднялся на конце. Впервые за полгода – твёрдая, плоская интонация.
– Ты прочитала.
– Ты наняла юриста. Против меня.
Я села напротив. Потёрла подушечки пальцев друг о друга.
– Жанна, твоя квартира отремонтирована с января.
Она моргнула. Дважды.
– Кто тебе...
– Управляющая компания. Акт подписан двадцать третьего января.
В кране капала вода – я давно собиралась вызвать мастера, но каждый раз, когда сантехник приходил, Жанна оказывалась в ванной. Кап. Кап. Между нами – стол, бумага с нотариальной печатью и тишина.
– Инна, – она подалась вперёд. Облизнула нижнюю губу – тот же жест, но теперь я видела его как будто впервые. Не растерянность. Расчёт. – Я думала, мы подруги. Ты сама говорила – тебе бывает скучно...
– Я сказала «бывает». Не «живи бесплатно».
– Мне некуда!
– У тебя квартира на четвёртом этаже. Сухая, с новыми трубами и перестеленным полом.
Руки у неё сжались в кулаки – красные, стянутые. И разжались.
– А конверт, – добавила я тихо. – Со страховой. Синий зонт на белом фоне. Я видела его в октябре, на стиральной машине. Потом он пропал.
Жанна молчала. Лицо стало ровным – ни складки, ни движения. Я видела такое на базе, когда водитель понимал, что недостачу нашли.
– Страховая выплатила? – спросила я.
Тишина. Кран капал. Потом – короткий выдох через нос.
– Да.
Одно слово. Без подъёма на конце. Без жалобы.
– Давно?
– В декабре.
В декабре. Мы сидели за столом, пили полусладкое, она поднимала бокал – «ты мне как сестра». А деньги от страховой уже лежали на счёте.
– И ты осталась у меня.
Жанна опустила глаза. Посмотрела на свои руки, на претензию, на стол.
– Мне было удобно, – сказала она. Тихо. Почти честно. – Тут тепло. Ты не ругаешь, не спрашиваешь. Я копила.
Копила. Из чужой кухни, на чужом диване, за чужой счёт.
– Десять дней, – сказала я. – Это в документе. После – участковый.
– Трёх хватит, – ответила Жанна.
Два дня она собирала вещи. Я наблюдала, как из Полининой комнаты выносились свитера, книги, подушка. Как с полки в ванной исчезали флаконы – один за другим, розовый запах слабел и слабел. Как из прихожей уезжали тапочки, которые Жанна ставила у порога рядом с моими. Я не помогала. Не мешала. Просто ходила на работу, возвращалась, и каждый вечер квартира становилась чуть пустее, чуть чище, чуть больше – моей.
Утром первого апреля я стояла в дверях комнаты и смотрела. Два чемодана – бордовые, на колёсиках. Те самые. Только полнее, чем в октябре: за полгода обросли вещами. Рядом – сумка и пакет с ёлочными игрушками в папиросной бумаге.
Жанна надела куртку. Застегнула молнию до подбородка.
– Я думала, нам обеим было нужно, – сказала у двери. Голос дрогнул и привычно пополз вверх. – Тебе ведь тоже нужна компания. Ты одна. Семь лет одна.
– Нет, – ответила я.
Она подняла ручку первого чемодана. Щёлкнул замок. Потом – второй.
– Ключ, – сказала я.
Жанна полезла в карман куртки. Достала латунный ключ с биркой. Красная стала розовой за эти месяцы – выцвела. Положила на тумбочку у двери. Вышла. Два чемодана застучали по кафелю площадки. Лифт приехал, двери открылись и закрылись.
Тишина. Но другая – не пустая, а чистая. Как склад после инвентаризации: всё пересчитано, лишнего нет.
Я взяла ключ с тумбочки. Латунь нагрелась в ладони. Повесила на крючок – туда, где он провисел три года после Полининого отъезда. Повернула замок на входной двери. Верхний – щёлк. Нижний – щёлк.
Прошла на кухню. Переставила микроволновку обратно на левый край столешницы, к своей розетке. Банки – мука, рис, гречка, пшено, сахар. Слева направо, по размеру. Чайник вернула на стол, где ему место.
Потом достала тетрадь из ящика. Последняя запись: «31 марта. Жанна собирает вещи.» Под ней написала: «1 апр. Выехала. Итого: 170 дней.» Закрыла и убрала.
Считать больше нечего. Сто семьдесят дней чужой жизни в моём доме – записаны и закрыты, как акт приёмки с недостачей. Я больше не буду впускать людей, которых мне жалко сильнее, чем себя. Отныне в этой квартире один жилец. И этот жилец не обязан оправдываться за закрытую дверь.
Я включила чайник. Достала одну кружку – свою. И села за стол, на своё место, слева, у окна. Там, где сидела двадцать лет до Жанны. И где буду сидеть теперь.