Душной августовской ночью 1917 года по чёрной лестнице петроградского дома спускался немолодой господин с саквояжем. Света он не зажигал и ступал осторожно – лестница предательски скрипела. Ещё вчера перед ним распахивались двери министерств и посольств, а банкиры Лондона и Парижа почитали за честь его рукопожатие. Теперь один из богатейших людей России уходил из столицы, будто вор… Звали его Алексей Иванович Путилов.
Познакомимся, читатель, с нашим беглецом поближе.
Был он собою невзрачен: сутуловат, тих, глаза усталые и чуть насмешливые. Великолепия не терпел вовсе! Современники божились, что сюртук у него единственный и тот штопаный, а на заседания правления крупнейшего банка империи он являлся в столь потёртом пиджаке, что конфузились швейцары.
Между тем по части денег сей скромник был из первой пятёрки богатейших людей империи – о таких состояниях не смели мечтать и министры! В юности ему сулили профессорскую кафедру по юридической части, однако кафедре он предпочёл канцелярский стол в министерстве финансов (решение, которого будущие коллеги-профессора ему так и не простили). Сергей Юльевич Витте, сам отменный знаток человеческой породы, гордился учеником и отзывался о нём в своих воспоминаниях так: «один из самых влиятельных финансистов в банковских сферах не только у нас в Петербурге, но и за границей».
Прибавлю от себя: ум у этого человека был быстрый и безжалостный, наподобие бритвы, а сантиментов он не признавал ни в делах, ни в жизни. Я бы, не обинуясь, назвал его русским Морганом. Лестно? Пожалуй, только вот Моргану не доводилось спасать от гибели целую империю…
Карьера его двигалась, как хорошо смазанный лифт: помощник юрисконсульта, директор канцелярии, товарищ министра финансов. Когда Витте пал, ушёл со службы и Путилов – сначала в Русско-Китайский банк, а с 1910 года он встал у руля банка Русско-Азиатского, ставшего вскоре первым банком империи.
Дальше начинается арифметика, от которой кружится голова. Свыше ста шестидесяти предприятий под контролем, сам в правлениях сорока четырёх обществ. Путиловский и Балтийский, Невский и Русско-Балтийский, нефть Баку и рельсы для Транссиба – вся эта индустриальная громада сходилась к одному письменному столу, за которым сидел человек со штопаным сюртуком и вечной папиросой. Заводы его синдиката давали армии львиную долю полевой артиллерии и снарядов, а флоту крейсера и эсминцы.
Что и говорить: ни один Морган таким хозяйством похвастать не мог!
Был у него и дар пострашнее банкирского – дар пророчества. Второго июня 1915 года, обедая с французским послом, Путилов спокойно, словно читая биржевую сводку, расписал будущее России.
Морис Палеолог в тот же вечер занёс его слова в дневник: «Дни царской власти сочтены… от буржуазной революции мы тотчас перейдём к революции рабочей, а немного спустя – к революции крестьянской. Тогда начнётся ужасающая анархия… анархия на десять лет… Мы увидим вновь времена Пугачёва, а может быть, и ещё худшие…»
Посол ужаснулся, хотя сам думал схоже и в тот же день записал, что инстинкты русского народа по сути своей анархичны. Признаюсь, я и сам, перечитывая эти строки, долго не верил: неужто банкир мог видеть так далеко? Мог. Предсказал крушение своего мира за два года до катастрофы и продолжал наращивать капиталы, будто пророчество касалось кого-то другого…
Февраль 1917-го опрокинул трон, но не банки. В апреле Путилов вместе с банкиром Вышнеградским (сыном министра) собрал петроградских финансистов и страховщиков в «Общество экономического возрождения России». Гучков, вошедший в дело, много лет спустя вспоминал, что ставилась цель «собрать значительные средства для поддержки буржуазных кандидатов в Учредительное собрание и для борьбы с влиянием социалистов на фронте». Биржевики и страховщики, нефтяники и сахарозаводчики – все понесли деньги Путилову.
Откуда вдруг такая щедрость у людей, отроду не любивших расставаться с копейкой? Ответ прост: капитал, ежели говорить прямо, почуял опасность и спасал самого себя. В короткий срок собрали четыре миллиона рублей, и деньги лежали, дожидаясь сильной руки…
Рука сыскалась генеральская. К лету все разговоры в петроградских особняках сводились к одному имени – Корнилов. Вообразим себе сцену в кабинете на Морской: шторы задёрнуты, на столе остывает чай.
– Генералу потребны деньги, Алексей Иванович. Много денег!
– Сколько? – банкир не поднял глаз от бумаг.
– Четыре миллиона.
Путилов долго молчал, разминая в пальцах папиросу.
– Деньги будут, – молвил он наконец. – Но условие - никаких расписок и никаких имён!
И деньги пошли. На офицерские организации, которым надлежало взять Петроград изнутри, истратили девятьсот тысяч – нанимали квартиры, покупали мотоциклетки, автомобили, оружие.
Двадцать шестого августа, ещё не зная о разрыве Корнилова с Керенским, Путилов отпустил посланцам генерала, просившим два миллиона, четыреста тысяч со счетов общества, да четыреста тысяч прибавил из собственного кармана.
Заметим, читатель, одно странное обстоятельство: своих денег этот скупец не пожалел. Ибо покупал он не должность и не орден, он покупал спасение России, как привык покупать заводы. Я полагаю, в успех предприятия он верил тогда не меньше самого генерала – иначе нипочём не выложил бы собственных денег.
Однако заводы не подводили его никогда, а Россия подвела. Выступление Корнилова рухнуло в три дня без боя, без единого выстрела, увязнув в железнодорожных стрелках и солдатских митингах. Генерал отправился под арест в Быхов, и всё дело рассыпалось на глазах.
А к банкиру уже бежали посланцы за новыми ассигнованиями – людей надобно было прятать и вывозить за пределы досягаемости властей.
– Касса закрыта, – сухо отвечал Путилов.
Финансист умел читать баланс: предприятие прогорело, и добрасывать деньги в огонь он не стал – банкротам, по его коммерческой науке, не подают.
Расчётливо? Ещё бы! Но не будем спешить с приговором, а вспомним лучше ту августовскую ночь, чёрную лестницу и саквояж. Керенский жаждал посадить «корниловского казначея» под замок, и пророк собственного разорения благоразумно ушёл в тень.
Большевики оказались памятливее Керенского. Тридцатого декабря 1917 года Совнарком особым декретом объявил всё движимое и недвижимое имущество Путилова конфискованным в казну республики до последней копейки.
Человек, державший в руках добрую часть русской промышленности, в одночасье сделался нищим беглецом.
Но рано было списывать со счетов русского Моргана! В 1918 году он вынырнул на Дальнем Востоке – Харбин, Владивосток, Шанхай. Рядом с генералом Хорватом, хозяином КВЖД, Путилов спасал то, что ещё можно было спасти.
Заграничные отделения Русско-Азиатского банка уцелели, и банк-эмигрант (случай в истории финансов почти небывалый) продолжал жить: печатал в Харбине собственные боны, ссужал деньгами белые армии, помогал Вооружённым силам Юга России. Империя пала, а банк империи работал! Харбинские и шанхайские конторы исправно вели счета, будто на дворе всё ещё стоял благополучный тринадцатый год.
Потом был Париж, эмигрантское правление, поредевшая клиентура. И тут наш герой выкинул фокус, которого ему так и не простили. В 1921 году он сел за стол переговоров с большевиком Красиным обсуждать ни много ни мало совместный эмиссионный банк для денежной реформы в Советской России. Логика его была всё та же, путиловская: большевики строят сильное государство, а сильному государству потребен сильный рубль.
– Вы подаёте руку Красину? – ужасались в эмигрантских салонах.
– Я подаю руку России, господа. Другой России у меня нынче нет…
Переговоры, впрочем, кончились ничем – Москва в посредниках не нуждалась.
Услыхав о таких речах, эмигрантский Париж задохнулся от негодования. Газеты обвинили его в сговоре с Советами, в 1926 году убрали с поста и подвергли остракизму, и в том же году Русско-Азиатский банк закрылся навсегда.
Двери салонов, давеча столь гостеприимные, затворялись перед ним одна за другой. Поди ж ты: белые считали его красным, красные – врагом народа. Не правда ли, удобная позиция для одинокой старости?
Он доживал в Париже тихо, пережив и славу свою, и проклятия. Его не стало второго июня 1940 года. Двенадцать дней спустя германские танки вошли в Париж. Второй раз на его веку падала страна, давшая ему кров, но этого он уже не увидел.
И я думаю: судьба напоследок его пощадила. Смотреть, как дважды в одну жизнь распадаются империи, это слишком даже для русского Моргана…