Теперь, когда лето снова пришло, я несу ей рассаду томатов. Ставлю у её калитки с утра, пока она ещё спит, и ухожу. Она берёт, не говорит ничего особенного. Иногда кивнёт через сетку, иногда нет. Мы не подруги. Но уже и не враги.
А год назад я её видеть не могла.
Об этом неловко говорить, потому что причина была совсем ерундовая, из-за которой не стоит ссориться с человеком на четыре года. Но так бывает: начинается с мелочи, а потом мелочь становится принципом, принцип затвердевает, и уже непонятно, что надо сделать, чтобы его убрать.
Мы поссорились из-за границ участка .
Точнее, из-за того, где она проходит.
Наши участки примыкают друг к другу с западной стороны. Там стоит сетка-рабица, старая, кое-где провисшая, с деревянными столбиками, которые за двадцать лет ушли в землю по самые перекладины. Борисовна считала, что сетка стоит на два штыка левее, чем должна. Что это её земля, и она хочет её обратно. Я считала, что сетка стоит ровно там, где мы её ставили, когда покупали участок, и что никакой её земли там нет.
Мы поговорили об этом один раз. Это был не разговор, это был обмен позициями: она сказала - сетка не там, я сказала - сетка там, где надо, она сказала - я знаю, где надо, я сказала - и я знаю. На этом всё закончилось. Мы обе ушли к своим грядкам. Вечером она не поздоровалась. На следующий день - то же самое. Через неделю мы уже не смотрели в сторону друг друга.
Так и повелось.
Смешно теперь говорить - два штыка, четыре года. А тогда было не смешно.
Четыре года здороваться в ту сторону, где стоит соседский забор, вместо того, чтобы поздороваться с человеком. Четыре года выбирать, когда выйти полоть, чтобы не оказаться рядом с ней у этой самой сетки. Четыре года делать вид, что не слышишь, когда она кашляет у себя за огурцами.
Но вот именно так всё и было. Ни та, ни другая замерять не пошла, пригласить кого-нибудь со стороны не предложила, в правление не обратилась. Перестали здороваться, и это стало нормой.
***
Участки у нас по шесть соток, не разбегишься. Садовое товарищество старое, советское ещё, улочки узкие, заборы вплотную. Если у соседа скрипит калитка, ты слышишь это с любого конца своего участка; если его насос гудит, ты знаешь, что он включён. Летом здесь никуда не денешься от чужой жизни - она слышна, видна, ощутима. Дачное соседство это особый вид близости: всё слышишь и всё знаешь, и при этом можно не разговаривать годами.
Мы и не разговаривали.
Я о Борисовне знала всё, что можно знать о человеке, если четыре года не разговариваешь с ним, но живёшь рядом. Знала, что встаёт она рано, часов в шесть, и сразу идёт к помидорам, не дожидаясь, пока сойдёт роса; что чай пьёт потом на крыльце, из большой голубой кружки, и долго сидит, смотрит на участок, как будто что-то в нём проверяет и остаётся недовольна результатом. Что малину у неё в июле объедают птицы, потому что она не успевает собирать: пропустит день-два, и уже нечего. Сердится тогда вполголоса, себе под нос, но не прогоняет. Что осенью, когда уезжает, всегда оставляет на своём крыльце старый веник - я сначала думала, забывает, но на третий год поняла: нарочно, чтобы видно было, что хозяйка вернётся.
Знала, что живёт одна. Сын Андрей приезжает раз в год, в начале мая: привозит сахар, гречку, растворимый кофе в жестяной банке с красной крышкой, иногда что-нибудь из одежды. Разговаривают они мало - я слышала их иногда через сетку, не нарочно. Он приедет, она скажет: вот тут надо посмотреть, плохо закрывается, и тут тоже, весной, видно, перекосило. Он посмотрит, прибьёт, подтянет петли. Потом сидят на крыльце, пьют этот самый растворимый кофе. К вечеру он уедет, и на следующее утро она выйдет к помидорам всё в той же голубой кружке, в том же синем халате, и будет как всегда.
Знала, что мужа её не стало давно, лет пятнадцать назад, и что она с тех пор ведёт участок сама. Две яблони в углу - старые, с искривлёнными стволами, ветви растут во все стороны, кора в трещинах - она их не трогала и, кажется, не собиралась. Они давали в сентябре мелкие, немного кислые яблоки, но с каким-то особенным запахом, тёплым, как нагретое на солнце дерево; иногда несколько штук перекатывались через сетку на мою сторону. Я их подбирала, съедала прямо там, не неся в дом.
Больше мне не нужно было знать ничего.
Так я себе говорила. Всякий раз, когда думала о том, что вот бы поговорить.
***
Июль в том году стоял без дождей, плотный, белёсый от жары. Земля к середине месяца взялась коркой, и даже утром, когда солнце ещё не поднялось высоко, было душно, как в нетопленой бане перед тем, как поддать. Огурцы в теплице требовали воды дважды в день, и у меня всё не доходили руки нарастить шланг: добивал до грядок с трудом, последние метры вода шла уже тонкой ниткой.
В такую погоду насос на соседском участке сломался в один из четвергов, незадолго до полудня.
Я сначала не поняла, что случилось. Стало тихо там, где обычно гудело... Потом она включила ещё раз - снова гул, ровный, на несколько секунд, и снова тишина. Потом ещё раз. Потом долго ничего. Я подумала: наладила.
Занялась своим: пошла в теплицу, привязала огурцы, которые уже начинали заваливаться на соседний ряд. Потом нашла бечёвку, потом потеряла нужный инструмент, пока нашла - забыла, зачем шла. Обычный дачный день.
Часа через два я вышла окучивать картошку. Борисовна стояла у своего насосного домика, согнувшись, и смотрела внутрь. Рядом на земле лежали разводной ключ, ветошь, какая-то деталь - уже вытащенная, уже непонятно что с ней делать. Она распрямилась, потёрла ладони о фартук. Посмотрела на небо.
Не в том смысле, что за помощью. Так смотрят, когда не знают, что делать дальше.
Я взяла тяпку и пошла к картошке. Делала вид, что не смотрела.
***
Ближе к вечеру, когда жара чуть опала и со стороны леса потянуло чем-то сырым, она вышла к забору.
- Галина, слышь.
Я резала укроп у поленницы. Нарезала уже пучка три - больше, чем нужно было, - но всё не шла в дом. Не сразу подняла голову. Потом подняла.
Борисовна стояла у сетки. На ней был выцветший синий халат с обтрёпанными карманами, какой носят уже не потому что нравится, а потому что жалко выбрасывать. Руки держала сложенными перед собой. Лицо у неё было не просящее. Усталое - да, и деловое, как у человека, который взвесил все варианты и выбрал наименее неудобный.
- Насос встал. Совсем. Ты мне с шлангом не поможешь, что ли?
Сказала это так, будто мы позавчера разговаривали. Без предисловий, без слова извини, без признания, что четыре года прошли. Просто обозначила ситуацию: вот факт, вот просьба.
Я подержала укроп в руках. Думала: скажи, что устала. Что шланг нужен самой. Что поздно уже и завтра будет видно. Четыре года - это не так просто взять и переступить через них по первой просьбе.
- Подожди... - сказала я. - Сейчас принесу.
***
Шланг у меня старый, советский ещё, зелёный, тяжёлый; в мелких трещинах на сгибах, и на одном конце слегка свистит, когда идёт напор. Муж купил его давно, для полива клубники, я с тех пор раза три собиралась его выбросить - всё откладывала. Он длинный, перебросить через сетку можно.
Я принесла его, размотала. Борисовна ждала у забора.
- Вот. Перекину через верх.
- Перекидывай.
Она поймала конец, подключила к своей трубе. Она полила из шланга, долго: сначала прошла помидорную грядку, потом перцы, потом огурцы у теплицы.
Я постояла немного у поленницы. Потом пошла к себе на крыльцо, уселась на ступеньку и стала смотреть, как она поливает. Не нарочно - просто сидела: вечер был хорош, от земли уже шла прохлада, и возвращаться в дом не хотелось.
Борисовна поливала аккуратно, никуда не торопясь - сначала помидоры вдоль всего ряда, потом перцы, потом прошла с шлангом вдоль огурцов, приподнимая листья, проверяла. Двигалась медленно, чуть согнувшись. Шланг держала двумя руками: правой у самого конца, левой придерживала посередине.
Я смотрела и думала: вот же. Четыре года. Каждый вечер мимо.
- Ты откуда берёшь? - спросила она, не оборачиваясь. - Сорт-то.
Я не сразу поняла, что спрашивает меня.
- Что?
- Томаты у тебя большие. Я с весны замечаю. Рассада откуда.
- Из магазина, - сказала я. - В Кленово, в том, что у перекрёстка. Там каждый год хорошая бывает.
- Я в Кленово не езжу, - сказала она. - Далеко. Без машины.
- У тебя нет машины?
- Андрей забрал... - Она повернула шланг на другую грядку. - Сын. Говорит, мне уже незачем. А сам не едет.
Она сказала это ровно, без жалобы - как говорят о погоде. Я помолчала.
- Если в Кленово надо будет - скажи. Я иногда езжу.
Она не ответила. Полила ещё немного...
- Ладно... - Она перевела шланг на последнюю грядку. - Спасибо за шланг.
- Пользуйся.
Больше мы ничего не сказали. Темнело. Я посидела ещё немного, пока она не закончила, и пошла в дом.
***
Шланг она вернула на следующее утро, до того, как я встала. Положила у моей калитки, аккуратно смотанный, и примотала к нему резинкой небольшой пучок базилика. Свежий, только срезанный - листья ещё не успели опуститься.
Я взяла его в руки и стояла посреди участка, наверное, с минуту. Не знала, что с этим делать. Злиться было невозможно - это был базилик, обычный зелёный базилик, хорошего запаха, и злиться на него не было никакого смысла.
Убрала шланг к поленнице. Базилик унесла в дом, поставила в кружку с водой на подоконник. Он стоял там три дня. Потом пустил тонкие белые корешки, и я его пересадила в горшок.
Потом вышла на участок. Борисовна была у своей яблони - стояла, подвязывала ветку, которую наклонило от плодов. Халат тот же синий. Руки подняты вверх, лицо запрокинуто. Работа была кропотливая: ветка тяжёлая, шпагат надо было перекинуть через сук, она тянулась и не доставала.
Я простояла у забора, наверное, с минуту. Думала: подойди, помоги. Не подошла.
Развернулась и пошла к себе.
***
Несколько дней всё было как прежде. Мы снова ходили мимо, снова не смотрели друг на друга. Только теперь это давалось мне чуть труднее. Что-то в привычном порядке вещей сдвинулось; не то чтобы рассыпалось - перестало быть таким твёрдым, как было.
Я думала об этом, пока полола морковь. Думала: вот человек живёт рядом четыре года, и я знаю про него всё, что можно знать за четыре года молчания, - как несёт тачку, в каком халате выходит утром, когда разговаривает по телефону и каким голосом, - а разговаривать с ним так и не научилась. И было ли что-то такое, из-за чего это молчание стоило длить четыре года, я теперь и сама бы не сказала точно.
Межа... Два штыка влево. Четыре года.
С межой мы обе были неправы - каждая по-своему, и я об этом думала, но вслух не говорила себе, потому что признавать такое неудобно. Я полола морковь и морковь была густая, надо было прореживать, и я прореживала, и думала об этом, и старалась не додумывать до конца.
Потом всё-таки додумала.
В конце той же недели я подошла к забору.
- Тамара Борисовна. У тебя рассада есть томатная?
Она медленно распрямилась над грядкой. Посмотрела на меня ровно - без тепла, но и без враждебности.
- У меня? Нет уже. Всё посажено.
- А хочешь, я принесу? У меня лишняя осталась. Три штуки, сорт крупный, я с него в прошлом году ведро насобирала.
Она помолчала. Вытерла руки о фартук. Смотрела куда-то в сторону.
- Куда мне три штуки. У меня и так тесно.
- Ну, не хочешь - не надо.
- Да ладно, - сказала она. - Давай. Куда-нибудь поставлю.
Вот и весь разговор. Я принесла рассаду в горшочках, передала через сетку. Она взяла, пошла сажать без лишних слов. Я смотрела из-за своего забора, как она копает лунки, - аккуратно, точно отмеряя расстояние. К вечеру все три стояли в земле, политые, окученные.
***
Август прошёл у нас, как всегда проходит август на даче: в заготовках, в жаре, которая к концу месяца становится уже усталой, в запахе укропного зонтика и в привычном беспокойстве о том, всё ли успеешь до отъезда. Я варила варенье, закатывала огурцы, ждала, пока дозреют помидоры.
В садовом товариществе у нас есть один общий колодец, старый, с деревянным навесом, у самого въезда. Навес уже подгнил с одного угла, его каждые несколько лет собираются починить и не чинят; у основания столбика прибита жестяная банка из-под краски, куда люди бросают мелочь на общие нужды, и каждый год к осени там набирается рублей двести. Летом к колодцу ходят почти все - кто за водой, кто постоять и поговорить. Старик Виноградов с третьей линии приходит туда со стулом и газетой и сидит подолгу, читает, здоровается со всеми подряд. Борисовна ходила с бидоном по утрам; я ходила с канистрой ближе к вечеру. Этот распорядок сложился у нас сам, за четыре года, без уговора и без разговора о нём - так получалось, что мы не пересекались, и обе это принимали как должное.
В конце августа я пришла раньше.
Борисовна стояла у колодца с бидоном, ждала, пока натечёт. Увидела меня, чуть отодвинулась, освобождая место у насоса. Мы обе сделали вид, что так и задумано.
Я поставила канистру, принялась крутить ручку. Вода шла медленно - к вечеру всегда медленно. Борисовна держала бидон двумя руками, смотрела в сторону.
- Томаты у тебя хорошие вышли, - сказала она, не глядя. - Я три штуки на пробу сорвала.
Я остановила насос.
- Сорвала? Когда?
- Когда ты уехала в конце июля. Смотрю: три штуки через сетку свисают на мою сторону. Ну я и взяла. - Она помолчала. - Мясистые. У меня такие не растут. Что за сорт?
- Бычье сердце. Я беру в Кленово, в том магазине у перекрёстка.
- Это который у заправки?
- Да, там. Они каждый год хорошую рассаду привозят.
- Я в Кленово не езжу теперь, - сказала она. - Далеко без машины.
Я налила воды. Подождала, пока бидон у неё перестал булькать.
- Семена оставлю осенью. Принесу.
- Не надо нести, - сказала она. - Я сама зайду, если не забуду.
- Ладно.
Она взяла бидон. Пошла. У поворота остановилась.
- Ты когда уезжаешь?
- В конце сентября. А ты?
- Я тоже в конце, - сказала она. - Андрей обещал в октябре. Ну, поглядим.
И ушла.
Вот, собственно, и первый разговор за четыре года. Не про межу. Не про то, кто был прав. Про помидоры, которые свисали через сетку, и она их взяла.
***
В сентябре она принесла мне варенье. Я в тот день уезжала: машина была уже нагружена, сумки убраны, я ходила по участку последний раз и проверяла, всё ли закрыто, не осталось ли что забытое. Осенняя дача в такой момент - это особенное чувство: всё знакомое, всё на своём месте, но уже с каким-то привкусом прощания до следующего мая.
Она окликнула от забора, когда я шла к машине.
- Погоди. Возьми вот.
Протянула через сетку банку: небольшую, граммов на триста, закрытую крышкой из тех, что закручивают руками. Борисовна обмотала её сверху сложенной газетой и перевязала бечёвкой - аккуратно, как умеют только те, кто привык беречь вещи.
- Малиновое. Много в этом году уродилось, куда мне столько.
- Спасибо, - сказала я.
- Ну. - Она убрала руки за спину. - Семена-то высушила?
- Высушила. Вот, в конверте. - Я полезла в карман куртки. - Ещё в августе приготовила, всё забывала отдать.
Она взяла конверт, посмотрела.
- Написала, что за сорт?
- Написала. Там сверху.
- Ладно. - Она повернулась было идти. Потом остановилась. - Ты когда теперь приедешь?
- На майские, наверное. Раньше не получится.
- Ну и я на майские, - сказала она. - Андрей обещал приехать, помочь с деревьями. Говорит, давно обрезать надо, и я говорю давно, вот только... - Она посмотрела на свои яблони, потом куда-то мимо них. - Хотя как обещает, так и получается.
Сказала это без горечи, просто как факт.
- Разберётесь, - сказала я.
- Разберёмся.
Больше мы ничего не сказали. Я уехала. Варенье поставила на полку, не стала открывать до зимы. Открыла в декабре, на Новый год. Оно оказалось хорошим: густое, с целыми ягодами, не переваренное. Именно такое, какое делают люди, которые умеют делать варенье и не торопятся.
***
Зимой я думала об этом - о том, что мы так и не поговорили о меже. Ни разу. Не выясняли, не объяснялись, не приглашали кого-нибудь замерить. Не было момента, когда одна из нас сказала бы: слушай, давно надо было разобраться, нехорошо вышло. Не было ни извинений, ни объяснений, ни признания, что мы обе немного друг перед другом виноваты - хотя мы обе это, наверное, понимали.
Ничего этого не было.
Был шланг, переброшенный через сетку в жаркий июльский вечер. Базилик, примотанный резинкой к его боку. Три штуки рассады в горшочках, переданных через ту же сетку. Разговор у колодца про помидоры, которые свисали на чужую сторону. Банка малинового варенья, обмотанная газетой и перевязанная бечёвкой. Конверт с семенами в кармане куртки.
Этого хватило.
Хорошо ли это - не знаю. Может, надо было выйти, измерить, поставить точку... Может, я бы оказалась неправа насчёт сетки - вполне возможно, она и правда стоит не там. Может, она была бы неправа. Может, обе мы в равной мере, и нам бы полегчало от одного признания вслух. Но разговора не было... и теперь, честно говоря, я думаю: не обязательно всё называть своим именем, чтобы что-то изменилось.
Она живёт одна. Сын приезжает раз в год и уезжает до вечера. Соседи справа у неё не разговаривают с ней ещё дольше, чем не разговаривали мы. Яблони её уже лет десять никто не обрезал - они растут как хотят, кривые и щедрые, и яблоки с них всё равно хорошие. Варенья она делает каждое лето много: больше, чем одному человеку нужно, и мы обе это понимаем, не говоря вслух.
Мне понадобился сломанный насос, чтобы это заметить. Четыре года рядом, и я не видела - не потому что не смотрела, а потому что смотрела мимо. Думала: враг. А там был просто человек, которому не хватало воды.
Весной я привезла рассаду и поставила у её калитки. Она принесла варенье и поставила у моей. Иногда мы при этом видимся, иногда нет; иногда замечаешь баночку только вечером, когда уже стемнело, и не знаешь, давно ли она там стоит.
На прошлой неделе её насос снова забарахлил. Я слышала: сначала гул, потом пауза, потом снова гул, и опять пауза. Знакомый звук.
Не стала ждать. Взяла шланг и перебросила сама, ни слова не говоря.
Она вышла, взяла конец, посмотрела в мою сторону. Я сидела на крыльце. Она чуть подняла подбородок - получилось что-то среднее между приветствием и разрешением.
Полила. Убрала шланг к моей калитке к ночи. Ничего не было привязано в этот раз. Просто шланг, смотанный аккуратно.
Так тоже можно.
И, наверное, так оно и есть.