Начало:
Глава 4. Тот самый день, когда всё пошло под откос
Воспоминание накрыло Татьяну внезапно, когда они сидели на кухне у Артёма. Алиса уснула в соседней комнате, нарисовав фломастерами слона на обоях — Артём не возражал. Он вообще молчал, как партизан, и это молчание было страшнее криков Лёни.
Она вспомнила Гродно. Двенадцать лет назад. Ей было двадцать пять, она работала в университетской библиотеке, носила очки в тонкой оправе и верила в лучшее.
Лёня тогда работал водителем на хлебозаводе. Пахло от него сдобой и дешёвым одеколоном. Они встретились в очереди за корвалолом в аптеке. Он сказал: «Девушка, вы такая воздушная, давайте я вас подвезу». И она повелась.
— Дура, — прошептала Татьяна себе под нос, глядя в кружку с остывшим чаем.
Артём поднял бровь, но промолчал.
— Он был сказочником, — сказала она громче. — Уболтал за месяц. Свадьбу сыграли в агрогородке под Слонимом. Я была счастлива. Думала, что бесплодие — это ерунда, главное — любовь. А он через два года начал: «Ты — пустоцвет, таких баб в колхозе браковали». Знаете, что он сделал, когда я принесла документы на удочерение из детдома? Он запер меня в ванной. На сутки. Кричал: «Чужую кровь в мой дом?! Тащить чужого выблядка?!»
Голос Татьяны дрогнул. Артём медленно налил кипятка ей в кружку.
— Я сбежала в Минск. Брала Алису под опеку тайно, даже маме не сказала — стыдно было, что «бесплодная» ребёнка ворует из казённого дома. А Лёня узнал случайно. У меня в телефоне остались фото. Он пришёл через три года, когда у него уже была та, Оксана. Сказал: «Ты должна мне. Ты сломала мне жизнь своим бесплодием. Теперь я сломаю твою — через дочку».
Она замолчала.
— Это называется психологический абьюз, — спокойно заметил Артём. — В милицию писать надо было. Но ваш бывший — умный трус. Он бил вас не кулаком, а словами. Таких сложнее вычислить.
Татьяна горько усмехнулась:
— Вы, Артём, прям Фрейд.
— Нет. Я просто художник, который пятнадцать лет наблюдал за человеческими лицами. Ваше лицо сейчас похоже на «Тайную вечерю» после пожара.
Глава 5. И всё пошло не по плану
Они договорились: фиктивный брак длится ровно до тех пор, пока адвокат (старый приятель Артёма) не выбьет для Татьяны полную опеку и запрет на приближение к Лёне. После этого они тихо разводятся. Артём получает за услугу деньги — Татьяна влезла в кредитку, но не жалко. Всё честно.
План рухнул на третий день.
Утром Артём подвёз Алису в садик на своей старой «Ниве». Девочка уже назвала его «дядя Тёма» и требовала каждое утро рисовать с ним «колючку» (так она называла ёжика). Когда Татьяна забирала дочку вечером, воспитательница, хитрая дама с завивкой, прошептала:
— Татьяна Викторовна, а ваш новый муж — просто душка! Приходил на обед, принёс альбом для акварели и показал детям, как смешивать краски. Алиса просто сияла. Редкий мужчина нынче, ох редкий.
— Это не муж, — поперхнулась Татьяна.
— Ах, ну что вы, — воспитательница подмигнула, — у нас все всё понимают. Любовь — она и есть любовь.
На выходе из сада Алиса крепко взяла Татьяну за руку и неожиданно сказала:
— Мама, а дядя Тёма спросил меня, хочу ли я, чтобы мы жили в доме с садом. Я сказала — да! А у нас будет сад? И качели?
Татьяна потеряла дар речи. Никакого сада в планах не было. Артём жил в двушке с продавленным диваном и запахом масляных красок.
— Когда он это спросил? — тихо спросила она.
— Когда я ему говорила, что тот злой дядя (она имела в виду Лёню) обещал отдать меня в интернат, если мама не выйдет за хорошего человека. А дядя Тёма сказал: «Так я же уже хороший. Хочешь, мы все отсюда уедем?»
Кровь ударила в голову. Татьяна рванула домой, чувствуя, как внутри закипает паника. Этот тихий, седой художник начинал играть в свои игры. Фиктивный брак переставал быть фиктивным. Он покупал её дочку рисунками и обещаниями сада.
Глава 6. Разговор в четырёх стенах
Вечером, когда Алиса уснула, Татьяна застала Артёма в его бывшей мастерской. Он переклеивал обои — те самые, разрисованные слоном.
— Вы зачем это сделали? — спросила она с порога, сжимая ключи так, что они впились в ладонь.
— Обои? Они старые были.
— Не обои! Сад! Качели! Вы что, решили купить мою дочь?
Артём медленно опустил шпатель. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом сел на табурет и заговорил, чеканя каждое слово:
— Знаете, что я понял за эти три дня? Что ваш бывший прав в одном: вы слишком долго боитесь. Вы боялись его, боялись стыда перед матерью, боялись, что Алису отнимут. А я ничего не боюсь. У меня уже всё отняли — жену и сына в той аварии. Дом, который мы купили под Минском, стоит пустой уже три года. В нём сад. И качели. Я не предлагаю вам любви до гроба. Я предлагаю вам сбежать. Взять Алису, собрать вещи и уехать туда, где ваш бывший не найдёт нас даже с собаками. Потому что, Таня, — он впервые назвал её по имени, — я уже влюбился в эту девчонку. А вам... вам просто нужно перестать быть жертвой.
Татьяна хотела закричать. Сказать, что он нарушает контракт, что она не верит мужчинам, что всё это — какой-то гнусный спектакль. Но вместо этого она села на пол, прислонилась спиной к свежеоклеенной стене и разрыдалась — впервые за много лет не в подушку, не в кулак, а при живом человеке.
Артём не стал её обнимать. Он просто положил рядом с ней на пол пачку бумажных платков и вышел на кухню ставить чайник.
— Сегодня на ужин гречка с грибами, — сказал он из коридора будничным голосом. — А завтра поедем смотреть дом. С садом. Алисе обещали.
Она не ответила. Но утром, когда Алиса вбежала в комнату с криком «Мам, а дядя Тёма уже собрал рюкзаки!», Татьяна встала, умылась ледяной водой и сказала:
— Едем. Только сначала заедем к нотариусу. Если этот брак и становится ненастоящим, то пусть хотя бы документы будут в моём кармане.
Артём улыбнулся — впервые за всё время. Не победно, а как-то грустно и облегчённо одновременно.
— У нас всё получится, — сказал он. — Потому что хуже, чем было, уже не будет.
Снаружи по крыше барабанил октябрьский дождь. Где-то в городе Лёня набирал сообщение Оксане: «Эта дура реально выскочила замуж за левого хмыря. Сдам её органам опеки, пусть докажут, что она мать». Он не знал, что через два часа поезд на Барановичи увозит трёх человек — женщину, девочку и молчаливого художника — в ту самую жизнь, которой у них никогда не было.
Продолжение:
