Варвара Степановна готовилась к этому тосту недели три. И теперь, когда было сказано и про квартиру, которую она с мужем дарит молодым, и про ремонт, и про то, как она рада, что сын наконец-то остепенился, она сидела в ресторане, раскрасневшаяся, довольная. Принимала поздравления от дальней родни, которую сама же и позвала, чтобы было перед кем выступить. Тостов наговорили столько, что голова кружилась не от шампанского, а от этих речей, где слова «родной дом», «полная чаша» и «живите с Богом» повторялись, как заезженная пластинка.
Варвара Степановна вроде бы даже прослезилась, когда поднялась с бокалом, приобняла невестку за плечи, заглянула ей в глаза и громко, чтобы все пятьдесят человек слышали, произнесла: «Лерочка, девочка моя, мы с мужем решили, что квартира ваша. Въезжайте после свадьбы и живите, мы и ремонтик там освежили, обои переклеили, сантехнику поменяли. Всё для вас, родные, всё для вас».
Лера тогда чуть не расплакалась от благодарности, от неожиданности, от того, что всё в жизни наконец-то складывается по-человечески.
Мать её сидела тут же, за соседним столом, и тихо улыбалась. Женщина прекрасно понимала, что никаких дарственных Варвара Степановна оформлять не собирается и квартира как была её собственностью, так и останется. Но новоиспеченная свекровь Леры умела говорить так, что всем вокруг хотелось верить. И Лера верила. И Дима, муж её, тоже верил.
А через три дня после свадьбы, когда Лера уже собрала вещи, нашла клетки-переноски для своих йорков и позвонила свекрови, чтобы сказать, что они с Димой завтра с утра приедут за ключами, началось то, чего Лера никак не ожидала.
В трубке сперва повисла пауза, будто Варвара Степановна забыла, о чём вообще речь. Потом она вздохнула, как вздыхают перед неприятным делом, и сказала совсем другим голосом, не тем, что был в ресторане, а тем, которым она обычно разговаривала с продавцами на рынке, когда ей казалось, что её обсчитывают: «Лер, ты это, погоди пока, не торопись. Я тут подумала, а собаки твои? Ты же их с собой повезёшь, да?»
— Ну конечно, — ответила Лера, ещё ничего не понимая. — А как же иначе? Это же мои собаки, Варвара Степановна, они со мной уже шесть лет.
— Шесть лет, — повторила свекровь и опять замолчала. — Слушай, Лер, ну ты сама подумай, мы там обои новые поклеили, полы отциклевали, сантехнику всю заменили, красота, чистота. А ты туда двух собак. Они же мне там всё изгадят в первую неделю. Ты уж прости, но я не для того ремонт делала, чтобы псы там все подрали.
Лера даже растерялась на секунду. Такого поворота она не ждала, хотя мать её предупреждала: «Ой, смотри, дочка, мягко стелет твоя свекровушка. Только ты потом не удивляйся». Но Лера отмахивалась, ну что ты, Варвара Степановна души во мне не чает, на свадьбе вон как сказала, всё для нас. И вот теперь это самое «всё для вас» рассыпалось прямо в телефонной трубке.
— Варвара Степановна, — осторожно начала Лера, — собаки у меня воспитанные, они к пеленке приучены, они ничего не портят. Вы же сами видели, я к вам с ними приезжала. Всё нормально было.
— Приезжала, — согласилась Варвара Степановна, — на час приезжала, а жить — это другое, Лерочка. Я у тебя дома была, я же чувствую запах. Ты сама не замечаешь, привыкла уже. А я как зашла, так и поняла, что в квартире псиной несёт. Ты не обижайся, я тебе как есть говорю, по-родственному. И потом, у тебя полы все в царапинах, я специально посмотрела. Нет, Лер, я так не могу. Это моя квартира, я в неё душу вложила, я её для сына берегла, а не для собак.
Последняя фраза — «моя квартира» — резанула Леру так, что она на секунду зажмурилась. Значит, «дарим», «живите», «всё для вас» — это было для гостей, для красивого жеста, для того, чтобы все ахнули и сказали: «Вот это свекровь, вот это подарок». А на деле всё осталось по-прежнему: квартира Варвары Степановны, и правила там устанавливает Варвара Степановна.
Дима в тот вечер пришёл от матери злой и растерянный одновременно. Лера ждала его у себя, в той самой квартире с царапинами на полу, которую свекровь уже мысленно приговорила к санитарной обработке. Йорки, Микки и Чарли, спали на своём лежаке. И ничем они не воняли, и полы Лера мыла через день, и вообще вся эта история была не про запах и не про когти, а про что-то другое, чего Лера пока не могла сформулировать.
Дима вошёл, молча снял ботинки, молча прошёл на кухню, сел на табурет. Лера ждала. Она научилась ждать, когда Дима собирается с мыслями после разговоров с матерью. Он всегда после неё становился будто придавленный, и требовалось время, чтобы из него вышли настоящие слова, а не те, что мать ему в голову вложила.
— Ну? — не выдержала Лера. — Что она сказала?
— Да ничего нового, — буркнул Дима. — Собаки, ремонт, полы, вонь, всё по кругу. Я с ней два часа ругался, Лер. Два часа. Она стоит на своём — либо вы без собак, либо живите где хотите. Я ей говорю: мам, ты на свадьбе при всех обещала, мы людям сказали, что переезжаем. А она мне: «Я обещала квартиру вам, а не зверинцу».
— Зверинцу, — повторила Лера и усмехнулась. — Два йорка — зверинец. Один меньше кота, второй чуть побольше тапка. Зверинец.
— Она говорит, ты можешь их матери оставить, — неохотно добавил Дима и отвёл глаза, потому что знал, что сейчас будет.
— Ага, — сказала Лера, — конечно, матери оставить. Чтобы моя мать, у которой давление и больная спина, с ними гуляла и за ними убирала? Или в приют их сдать, как твоя мама предлагала в прошлый раз?
Дима молчал. Про приют Варвара Степановна действительно говорила, ещё до свадьбы. Тогда это звучало как неудачная шутка, и все сделали вид, что ничего не слышали. А теперь получалось, что это была не шутка, а такой пробный шар — закинуть идею, посмотреть на реакцию. Реакция у Леры тогда была такая, что Дима потом полночи её успокаивал, а наутро позвонил матери и попросил больше никогда при Лере не заикаться ни о каких приютах.
— И что ты ей сказал? — спросила Лера. — Ты ей сказал, что мы вместе с собаками, или никак? Ты ей это сказал?
— Сказал, — Дима потёр лицо ладонями, и было видно, что он вымотан. — Я ей всё сказал, Лер. Что ты без них не поедешь, что это твои собаки, что они для тебя как дети. А она мне в ответ: «Ну и иди тогда к ней в съемную клетушку. Я тебе, сынок, хорошую жизнь предлагаю, а ты не ценишь. Я ночей не спала, обои сама выбирала, отец здоровье угробил, пока сантехнику менял, а она туда шавок своих тащит. Не пущу. Это моё законное право».
«Законное право» Варвара Степановна любила. Она вообще любила слова «закон», «право», «собственность», когда ей это было выгодно. Про то, что обещание, данное публично, — это тоже своего рода обязательство, она предпочитала не вспоминать. И про то, что до свадьбы в этой квартире жили квартиранты — чужие люди, которые курили на балконе, жгли проводку микроволновкой и залили соседей снизу так, что пришлось делать ремонт в ванной за свой счёт, — про это Варвара Степановна тоже не вспоминала. Квартирантам было можно всё: и грязную обувь на паркете, и кошку, которая драла дверные косяки. А Лере, жене единственного сына, нельзя привезти двух собак, которые спят двадцать часов в сутки и ходят на пеленку.
— Значит так, — сказала Лера, и голос у неё стал твёрдый, как будто она на совещании у себя в отделе кадров принимала окончательное решение, — никакой квартиры твоей матери нам не нужно. Вообще. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. Если она сейчас, на старте, устраивает такие условия, то дальше будет только хуже. Сегодня — собаки, завтра — мебель не так поставили, послезавтра — внуков не так воспитываем. Я в это играть не согласна. Мы снимем нормальную квартиру и будем жить отдельно. Со своими собаками, со своими правилами, со своей жизнью. И точка.
Дима кивнул, но как-то неуверенно. Лера поняла — он надеется, что мать одумается. Он вообще всегда надеялся, что мать одумается, что она поймёт, что была не права, что она позвонит и скажет: «Ладно, приводите своих йорков, живите, я погорячилась».
Но Лера понимала: не одумается. Потому что дело не в собаках. Дело в том, что свекровь не хотела отдавать сына. Ей нужен был сын рядом, под контролем, в её квартире, по её правилам, и невестка, которая будет благодарна, послушна и удобна. А Лера с самого начала неудобной оказалась — с работой своей, с характером, а теперь ещё и с собаками.
Вечером Дима ушёл к матери. Он всё ещё жил с ней, потому что своего жилья у него не было, а к Лере переезжать до свадьбы они не хотели по настоянию всё той же Варвары Степановны. Да и тесно очень было вдвоем в крошечной студии. «Вот поженитесь — и живите вместе, а до свадьбы нечего», — говорила женщина, и теперь это «нечего» обернулось тем, что молодожёны живут раздельно, как будто никакой свадьбы и не было.
Лера осталась одна. Позвонила матери, пересказала разговор. Тамара а выслушала молча, а потом сказала: «Дочка, ты только не уступай. Если сейчас уступишь, потом всю жизнь уступать будешь. И собак своих не отдавай, не смей даже думать. Они тебя не предадут, а люди... всякое бывает». И от этих простых слов Лере стало легче, как будто мать сняла с неё груз, который Лера сама на себя взвалила, пытаясь быть хорошей невесткой для женщины, которая никогда не будет считать её достаточно хорошей.
На следующий день Лера позвонила риелтору и они с Димой поехали смотреть квартиру в спальном районе. Обычную двушку с потёртым ламинатом и старой мебелью, зато с нормальной ценой и без претензий. Хозяйка, немолодая женщина по имени Раиса Марковна, увидела Леру с переноской, нахмурилась. Но когда узнала, что собаки маленькие и приученные, только рукой махнула: «Лишь бы не лаяли по ночам, а так живите, мне всё равно. У меня у самой внук с овчаркой». И Лера поняла — вот оно, нормальное отношение. Без красивых слов, без обещаний на публику, просто по-человечески.
Дима осматривал квартиру без энтузиазма. Лера видела, как он хмурится, заглядывая в ванную с пожелтевшим потолком, как трогает оконные рамы, как тяжело вздыхает, глядя на кухонный гарнитур родом из девяностых. Он привык к другому — у матери в квартире был евроремонт, новая техника, всё блестело и пахло освежителем воздуха. А здесь пахло старостью.
— Ну и что, — сказала Лера, когда они вышли на улицу, — нормальная квартира. Поживём, обживём, будет уютно. Главное — мы вместе и собаки с нами.
— Да уж, — протянул Дима, — вместе, — и таким тоном он это сказал, что Лере захотелось остановиться прямо посреди тротуара и спросить: «Ты вообще рад, что мы поженились, или ты уже жалеешь?». Но она не спросила. Испугалась ответа.
Через два дня Дима сообщил, что Варвара Степановна узнала про съёмную квартиру и устроила ему скандал. Не просто скандал, а скандалище с криками, с причитаниями, с вызыванием скорой, потому что у неё «сердце схватило». «Я для тебя всё, — кричала она, — я квартиру тебе приготовила, ремонт сделала, жизнь тебе на блюдечке поднесла, а ты в съёмную халупу тащишься, и всё из-за собак этой твоей ненормальной! Она тебя не любит, сынок, не ценит. Ей собаки дороже, чем ты!»
Дима пересказывал это Лере по телефону, и голос у него был уставший до предела, как у человека, которого долго били головой о стену и он уже почти потерял способность сопротивляться.
— Она сказала, что не даст нам ни копейки, — добавил он. — И что на порог больше не пустит. И что не хочет меня видеть, пока я «не одумаюсь».
— А ты? — спросила Лера. — Ты одумался?
— Лер, ну прекрати, — взмолился он. — Я не знаю, что делать. Я между вами как между молотом и наковальней. Она мне мать, понимаешь? Я не могу её просто послать. И тебя я не могу бросить. И собак этих твоих я тоже уже не знаю куда девать.
— Не надо никого девать, — отрезала Лера. — Собак я завела задолго до тебя, и они останутся со мной навсегда. Если для тебя это проблема — лучше скажи сейчас, пока мы ещё ничего не сняли.
Дима промолчал. И это молчание было понятней любого ответа.
Прошла ещё неделя. Лера сняла квартиру сама, на свои деньги, и переехала туда с собаками. Дима остался у матери, говорил, что «пытается её уломать». Но Лера уже понимала: никакого уламывания там нет. Есть мать, которая держит сына мёртвой хваткой, и есть сын, который не может из этой хватки вырваться, потому что не очень-то и хочет. Удобно жить с мамой. Удобно, когда тебе готовят, стирают, гладят и не требуют никаких решений. И квартира эта дурацкая с ремонтом не для молодых. Она для него одного, чтобы он никуда не уходил, чтобы всегда был под боком.
Лера сидела на кухне, на старом продавленном диванчике. Микки спал у неё на коленях, Чарли грыз игрушечную косточку, и было тихо, и спокойно, и никому она не должна была отчитываться, чем пахнет в квартире и есть ли царапины на ламинате. Она позвонила матери, рассказала про переезд, и Тамара сказала: «Умница. А муж твой где?»
— У мамы, — ответила Лера.
— Ну-ну, — сказала Тамара и ничего больше не добавила, но Лера и так всё поняла. Мать никогда не лезла в её жизнь с советами, но умела двумя словами сказать больше, чем другие за час.
На следующий день Лера позвонила Диме сама. Она не хотела первой, но решила, что выяснить отношения раз и навсегда лучше, чем тянуть эту резину.
— Дим, — сказала она, — давай честно. Ты переезжаешь ко мне или нет? Я квартиру сняла, залог заплатила, мы с собаками уже тут. Либо мы живём вместе, либо давай признаем, что ничего у нас не выйдет.
— Лер, ну ты чего, — забормотал он, — конечно, вместе, я просто хочу, чтобы мама успокоилась, понимаешь? Чтобы всё по-человечески было, без скандалов. Давай ещё немного подождём, может, она смягчится.
— Сколько? — спросила Лера. — Неделю? Месяц? Год? Она не смягчится, Дим. Она тебя не отпустит. Ты ей нужен, а я помеха. И собаки мои просто повод. Не было бы собак, она бы нашла что-то другое. Готовлю я не так, с работы поздно прихожу. Она всегда найдёт, за что зацепиться.
Дима опять замолчал, и Лера услышала в трубке, как на заднем плане что-то говорит Варвара Степановна — громко, наставительно, слово «неблагодарная» донеслось совершенно отчётливо.
— Ладно, — сказала Лера, — я поняла.
И она действительно поняла. Поняла, что муж её, взрослый тридцатитрёхлетний мужик, у которого есть жена, работа и отдельная жизнь, боится свою мать больше, чем хочет жить самостоятельно. Поняла, что Варвара Степановна будет держать его при себе до последнего, а он будет сидеть и ждать, когда «мама смягчится». Поняла, что никто из них двоих не собирается ничего менять, потому что их обоих эта ситуация, по большому счёту, устраивает. Ему удобно, что мать решает все вопросы. Ей удобно, что сын рядом.
А Лера в этой схеме была лишней деталью.
Она положила трубку, посмотрела на собак, которые возились в коридоре с какой-то тряпкой, и вдруг почувствовала странное облегчение.
Через три дня приехала Тамара с банками солений и с таким выражением лица, будто она готова была воевать. Но воевать оказалось не с кем. Лера встретила её спокойная, даже весёлая. Показала квартиру, познакомила с соседкой, что зашла за солью и осталась на чай. Похвасталась, что собакам здесь нравится, что они уже обнюхали все углы и спят без задних ног.
— А Дима? — спросила Тамара Петровна, когда они остались вдвоём.
— А Дима пусть решает, — сказала Лера. — Я ему сказала: хочешь приезжай, живи с нами. Не хочешь, не надо. Я больше не буду ни ждать, ни уговаривать, ни доказывать, что я хорошая, а собаки мои не воняют. Надоело. Я ему жена, и если он этого не понимает, то зачем мне такой муж?
Тамара ничего не ответила, только вздохнула и погладила Леру по голове, как в детстве. И от этого жеста Лере стало так хорошо и спокойно, что она чуть не расплакалась.
А ещё через неделю Дима приехал с чемоданом. Просто зашёл, встал в прихожей и смотрел, как Лера моет полы, а собаки носятся вокруг неё с тряпкой, пытаясь отобрать швабру.
— Я поговорил с матерью, — сказал он.
Лера выпрямилась, отжала тряпку, повернулась к нему.
— И что?
— Она сказала, что если я к тебе перееду, она квартиру продаст и уедет жить к сестре в Краснодар. И что на порог меня больше не пустит. И что она не для того меня растила, чтобы я променял мать на собачницу.
— На собачницу, — повторила Лера и расхохоталась. — Надо же, как красиво. А ты что?
— А я сказал, что сам разберусь, — Дима говорил медленно, трудно, будто слова застревали где-то в горле и не хотели выходить наружу. — И ушёл. Вот.
Он замолчал и стоял, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник перед директором. Лера смотрела на него и думала: вот он, мой муж, человек, с которым я хотела прожить всю жизнь. Стоит в прихожей, растерянный, напуганный, с одним чемоданом в руках, и не знает, прогоню я его или приму. И я не знаю. Потому что одно дело — красивые слова про «вместе навсегда», а другое — вот это всё: его мать, её шантаж, его метания, её манипуляции. И так будет всегда, каждый день, каждый год, до самой её смерти.
— Заходи, — сказала Лера и отошла в сторону. — Только учти: если ты ещё раз побежишь к маме решать наши общие вопросы, то можешь там и оставаться. Я тебе не запрещаю с ней общаться, она твоя мать. Но нашу жизнь мы строим сами. Без её разрешения. Договорились?
— Договорились, — сказал Дима.
И Лера очень хотела ему верить, хотя понимала, что всё только начинается и самое трудное впереди. Но сейчас, в этот вечер, когда они сидели на кухне, ели мамины гостинцы и обсуждали, куда поставить телевизор, ей казалось, что всё получится. Пусть квартира не своя, пусть ремонта нет, пусть потолок жёлтый, а в ванной иногда капает кран. Зато здесь никто не тычет ей в лицо её собаками, никто не говорит, что от неё воняет псиной, и никто не пытается управлять её жизнью.
Микки вспрыгнул Диме на колени, свернулся калачиком и засопел. Дима машинально погладил его и продолжил жевать. Лера посмотрела на них обоих и подумала: может, и правда получится. А если нет — она больше не будет терпеть. Хватит. Она и так уже неделю доказывала то, что доказывать не нужно.
А про Варвару Степановну Лера решила больше не думать. По крайней мере, сегодня. Пусть продаёт свою квартиру, пусть уезжает в Краснодар, пусть делает что хочет. У них теперь своя жизнь, и никто не имеет права в неё лезть — ни с обещаниями, ни с ремонтом, ни с «моё законное право». Никто.