Варя никогда не искала романтики. Она вообще считала, что романтика — это что-то вроде французского кино, где все мучительно молчат под аккордеон. А ей такое было без надобности, потому что от аккордеона у неё с детства начиналась мигрень.
Она работала в ветеринарной клинике «Лапка-царапка», расположенной в полуподвале старого кирпичного дома, и за пять лет работы научилась тремя пальцами вынимать градусник из заднего прохода чихуахуа, а также утешать рыдающих хозяев, чей кот съел новогодний дождик.
Ей было тридцать два, она носила короткую стрижку, любила пиццу с ананасами, за что подруги называли её еретичкой, и имела одну особенность: когда ей становилось очень смешно, она начинала икать с таким звуком, будто в груди заводится старый холодильник.
Именно эта особенность в итоге и определила весь ход её отношений с мужчиной, который в «Тиндере» написал о себе крупными буквами «Я РОМАНТИК». Варя, будучи человеком ироничным, клюнула именно на этот капс, решив, что парень явно шутит. А с тем, кто умеет шутить, можно как минимум весело поужинать.
Его звали Арсений, и на первом свидании он пришёл в бордовом бархатном пиджаке с вышитыми на лацканах золотыми скрипичными ключами. Это в июле-то, в тридцатиградусную жару, когда даже голуби на карнизах сидели с высунутыми языками и осуждающе косились на прохожих.
Варя, одетая в льняные шорты и футболку с надписью «У меня нет нервов, у меня есть собаки», сначала хотела сделать вид, что они незнакомы. Но Арсений уже целеустремлённо двигался к ней сквозь толпу у входа в парк Горького, размахивая букетом из трёх подсолнухов, перевязанных атласной лентой, и крича на всю аллею:
— Варвара! Я узнал вас по ауре! Она у вас лавандовая, как я и предполагал!
Варя хотела ответить, что лаванда у неё только в освежителе для кошачьего лотка, но передумала, потому что Арсений уже схватил её за руку и начал читать стихи собственного сочинения прямо посреди дорожки, из-за чего роллер на роликах, объезжая их, врезался в киоск с кукурузой, а продавщица киоска закричала, что всех поэтов надо отправлять на уборку улиц ещё в школьном возрасте, чтобы не мучили честных граждан.
Стихи были про то, что глаза Варвары напоминают ему две переспелые вишни в утренней росе. Варя, слушая это, думала: «Господи, вишни в росе, я ж ему сейчас честно скажу, что у меня глаза карие, как у таксы Жоры, и никакой росы там отродясь не бывало». Но вместо этого вежливо улыбнулась, потому что Арсений смотрел на неё с такой искренней восторженностью, с какой щенок лабрадора смотрит на кусок колбасы, и обижать его пока не хотелось.
На второе свидание он пригласил её к себе домой «на поэтический вечер при свечах. Будет только луна, вино и мои новые стихи». Варя, движимая любопытством, согласилась, предварительно отправив подруге Лёле геолокацию и сообщение «если не отвечу через три часа, звони в МЧС, тут поэт».
Квартира Арсения оказалась однокомнатной берлогой на восьмом этаже панельной башни, где стены были задрапированы фиолетовым шёлком, с потолка свисали стеклянные шары на лесках, а на подоконнике в горшке рос авокадо по имени Габриэль, с которым Арсений, по его словам, советовался по всем важным вопросам. Когда Варя устроилась на диване, поправив за спиной расшитую пайетками подушку, Арсений торжественно выключил верхний свет, зажёг тринадцать чайных свечей, расставленных в форме сердца на журнальном столике, и объявил:
— Сегодня я прочитаю тебе цикл стихов, который написал за последние сорок восемь часов. Он называется «Овощная сюита страсти». Вдохновение пришло ко мне, когда я резал салат, и я понял: каждый овощ — это метафора любовного экстаза.
Варя издала звук, похожий на сдавленный чих, и попросила стакан воды. Но Арсений уже встал в позу — правая рука выброшена в сторону, левая прижата к сердцу, подбородок задран так, что кадык стал похож на маленький клюв, — и начал декламировать замогильным голосом, каким обычно озвучивают документалки про вымирание пчёл:
— «Любовь моя, как спелый баклажан, упруга и темна в ночи беззвёздной, но если ты сомненьями пронзён, внутри неё белёсая мякоть нежности…»
— Арсений, — перебила Варя, чувствуя, как в диафрагме уже зарождается предательский спазм, — а баклажан — это я, получается? Упруга и темна?
— Ты — квинтэссенция баклажана, — кивнул он, не выходя из образа. — Но дальше будет про кабачок. Кабачок — это моё желание слиться с твоей душой в единый рататуй.
И он продолжил читать про то, как «кабачок души моей томится на гриле твоего равнодушия», про «сельдерей разлуки, хрустящий на зубах судьбы», про «морковь надежды, торчащую из грядки одиночества». К тому моменту, когда он дошёл до «свёклы страсти, что окрасила бордовым скатерть нашей общей жизни», Варя уже лежала лицом в диванной подушке и тряслась, издавая звуки, которые сам Арсений, к счастью, принял за рыдания растроганной женщины. Хотя на самом деле она отчаянно пыталась не заржать в голос, потому что каждый новый овощ вызывал у неё в голове картинку: Арсений в бархатном пиджаке, стоящий на коленях перед овощным ларьком и шепчущий «ты — моя редиска». Когда цикл завершился апофеозом — двустишием «любовь-картошка, любовь-горошка, любовь у нас с тобой немножко», Варя, утирая слёзы, подняла красное лицо и проикала:
— Ик! Арсений, это… ик!.. это было сильно. Картошка прям в точку. Ик! Мне надо… ик!.. подышать.
Он воспринял её икоту как проявление глубинного эмоционального потрясения. Бережно укутал в плед с изображением единорогов и поставил на фон музыку группы «Энигма», сказав, что сейчас будет вторая часть вечера — «пластическая иллюстрация наших чувств через танец пробуждающейся анаконды».
Варя, продолжая икать, наблюдала из кокона пледа, как Арсений стягивает с себя пиджак, оставаясь в чёрной водолазке, которая делала его похожим на тощего иллюзиониста-неудачника, включает в телефоне плейлист «Sacral Sexuality» и начинает двигаться.
Это было что-то среднее между производственной гимнастикой для офисных работников и брачным танцем игуаны. Он волнообразно перебирал руками, стоя на месте, потом опустился на пол, потом попытался изобразить скольжение змеи по ковру. Но ковёр был с высоким ворсом, так что скольжение превратилось в судорожное перекатывание с бока на бок, сопровождаемое ритмичным шипением «ш-ш-ш-ш-ш, это ветер страсти ш-ш-ш-ш».
Варя икала теперь с интервалом в две секунды и уже не пыталась скрывать слёзы, катившиеся по щекам. А когда Арсений, извиваясь, приблизился к дивану и прошептал «ощути мой жар, о дикая моя орхидея», она честно попыталась ответить что-то эротичное, но из горла вырвалось только «ик-бррр-ик». И свидание пришлось завершить досрочно, потому что икота перешла в ту стадию, когда уже больно дышать.
Арсений проводил её до такси, поцеловал запястье и сказал, что никогда не встречал женщины, которая реагирует на поэзию так физиологично. И это прекрасно, потому что тело не врёт. Варя села в машину с икающим «ага» и всю дорогу домой думала, что больше никогда не поведётся на слово «РОМАНТИК» большими буквами, потому что это явно новый вид психологического оружия.
Однако через неделю она всё-таки согласилась на третье свидание. Отчасти потому, что Лёля сказала: «Варик, ну ты чего, мужик старается. Может, у него просто период такой, может, он перебесится и станет нормальным. А стихи про баклажан — это вообще эксклюзив, ради такого можно и потерпеть», а отчасти потому, что Арсений пообещал «вечер без поэзии, только нежный ужин и интимные дары».
Ужин он устроил у неё дома, привезя с собой три пакета продуктов и решительно выгнав Варю из кухни со словами «женщина не должна трудиться там, где творится магия». Варя, сидя в комнате и слушая, как на кухне что-то шипит, булькает и с грохотом падает, пыталась представить масштаб катастрофы, но действительность превзошла ожидания. Через полтора часа Арсений торжественно выплыл из кухни, держа перед собой тарелку, на которой возлежало нечто, напоминающее инопланетный кокон: куриная грудка, завёрнутая в слоёное тесто, но тесто было выкрашено в фиолетовый цвет с помощью свекольного сока, а сверху конструкция была украшена взбитыми сливками и зёрнами граната.
— Это «Птица страсти в сиреневом тумане», — пояснил Арсений. — Я хотел, чтобы цвета символизировали рассвет нашей будущей общей жизни. Сливки — это облака. Гранат — это наши нерождённые дети. Курица — это наша бытовая нежность.
— А свекла зачем? — деловито спросила Варя, рассматривая фиолетовые разводы на тарелке.
— Свёкла — это кровь наших прошлых обид, которую мы преодолели, даже не успев нанести, — ответил Арсений и сам, кажется, немного прослезился от собственной глубины.
Есть это было решительно невозможно. Курица оказалась сырой внутри, потому что слоёное тесто не пропеклось и превратилось в липкую фиолетовую массу, сливки начали таять и стекать на стол, а гранат, контрастируя с остальным, вызывал ассоциации с хирургическим разрезом. Варя мужественно проглотила два куска, заедая хлебом и запивая белым вином из запотевшей бутылки, после чего Арсений объявил, что настало время «интимных даров», и полез в свой рюкзак с таким загадочным выражением лица, с каким фокусник достаёт из шляпы кролика. На стол легла коробочка, обёрнутая в золотистую бумагу с оттиском крыльев бабочек.
— Открой, — сказал он. — Это то, что осветит нашу ночь изнутри. В прямом смысле.
Варя развернула бумагу и увидела упаковку през.ерва.тивов, от которой в полумраке кухни исходило ровное зеленоватое свечение, как от гнилушек в детстве, когда ходишь с фонариком по лесу. През.ерва.тивы светились. На коробке было написано «Glow of Love — for unforgettable nights» и нарисован мускулистый силуэт, окружённый звёздами.
— Это светлячки нашей страсти, — объяснил Арсений, забирая коробочку и вытаскивая один фольгированный квадратик. — В темноте они горят, как маленькие маяки, ведущие корабли наших тел в гавань блаженства.
— То есть мы должны выключить свет, — медленно проговорила Варя, чувствуя, как знакомая икота уже подбирается к горлу, — и в темноте… ты будешь… как световой меч из «Звёздных войн»?
— Именно! — просиял Арсений. — Только не меч, а, скажем так, джедайский кортик. Чик-чик — и ты уже в далёкой-далёкой галактике.
И Варя сломалась. Она засмеялась так, что вино пошло носом, а икота включилась на полную мощность, превращая каждый выдох в судорожное «хык-бдыщ». Она сидела, обхватив живот, и не могла остановиться, представляя Арсения, который в полной темноте, подсвеченный зелёным снизу, наступает на неё с выражением космической серьёзности на лице и шепчет «да пребудет с тобой сила». Арсений сначала улыбался, думая, что это реакция на его остроумие. Но когда Варя сползла со стула на пол и начала икать уже лёжа, до него дошло, что что-то пошло не по его романтическому сценарию.
— Варвара, ты чего? — спросил он растерянно, присаживаясь рядом с ней на корточки и всё ещё сжимая в руке квадратик.
— Ик! — ответила Варя. — Прости, Арсюш. Ик! Я не могу. Светлячки. Ик! Джедайский кортик. Ик-ик-ик!
Она пыталась объяснить, что смех у неё защитная реакция на абсурд, что она вообще-то очень даже хотела романтики, просто, наверное, романтика в её понимании — это когда тебе не читают стихи про баклажан и не светятся в темноте, а приносят, например, шаурму в постель и говорят «я поменял лампочку в коридоре, а завтра починю твой смеситель на кухне, потому что он подтекает и капает тебе на нервы». Но икота не давала сформулировать, и она только махала руками, лёжа на линолеуме, пока Арсений бегал за водой. А потом они вместе сидели на кухонном полу, прислонившись спинами к посудомоечной машине, и Варя мелкими глотками пила холодную воду.
— Я, наверное, не создана для романтики, — сказала она, когда икота наконец отступила и дыхание выровнялось. — У меня, Арсений, романтика вот где, — и она выразительно похлопала себя чуть ниже спины. — Я могу оценить, когда мужик без слов понимает, что у меня закончился стиральный порошок, и покупает его сам, да ещё и тот, который пахнет альпийскими лугами, а не каким-нибудь «морозным утром с ароматом бензина».
Арсений слушал её, поджав губы, и в его глазах читалась глубокая обида человека, чей порыв души только что сравнили с покупкой стирального порошка, но он мужественно кивал и даже попытался пошутить в ответ:
— Ну, смеситель я тебе починить могу. И лампочку поменять. Только ты разреши мне всё это делать под «Энигму». Ну, чтобы романтика не умирала.
— Договорились, — кивнула Варя. — Только давай без свечения.
И они разошлись спать по разным комнатам: Варя в спальню, а Арсений на диван, под плед с единорогами, который он предусмотрительно привёз с собой в рюкзаке, потому что «настоящий романтик всегда готов к ночёвке в любых условиях».
На следующее утро всё и случилось. Варя спала крепко и беззаботно. У неё был выходной, и она планировала проспать до десяти, а потом лениво пить кофе, листая ленту в телефоне и прикидывая, не завести ли ей в итоге кота, потому что с котами проще, чем с мужчинами. Коту надо насыпать корм и почесать за ухом, и он счастлив.
Но у Арсения на это утро были совсем другие планы. Он проснулся в шесть утра от того, что в окно било солнце, и решил, что идеальное завершение их романтической эпопеи — это сюрприз в постель, о котором он читал в каком-то женском блоге: «Пробуждение с ароматом свежей розы и глотком горячего кофе заставит вашу избранницу почувствовать себя королевой, ради которой рыцари совершали подвиги». Розы под рукой не оказалось, но Арсений вспомнил, что видел вчера круглосуточный цветочный магазин через дорогу, и, натянув штаны, помчался туда, даже не умывшись. В магазине сонная продавщица по имени Рита, которая за ночную смену уже выслушала трёх пьяных, желавших купить «всё, что есть, для любимой женщины, только дёшево», молча ткнула пальцем в ведро с розами. Арсений, придирчиво перебрав все восемнадцать штук, выбрал одну, с особенно длинным, метровой длины стеблем, покрытым толстыми шипами, и нежно-розовым бутоном.
— Обрезать шипы? — спросила Рита, протягивая секатор.
— Ни в коем случае! — воскликнул Арсений. — Шипы — это символ препятствий, которые мы преодолели на пути к нашей любви! Настоящая роза должна быть такой, какой создала её природа: совершенной и опасной одновременно.
— Ну-ну, — сказала Рита.
Арсений вернулся в квартиру Вари, бесшумно сварил кофе в турке, перелил ароматную чёрную жидкость в большую керамическую кружку, поставил её на поднос вместе с розой и маленькой запиской, на которой написал каллиграфическим почерком: «Проснись, моя фея, и вдохни аромат утра. Я рядом», — и на цыпочках двинулся в спальню. В спальне было темно, шторы блэкаут не пропускали ни лучика. Арсению пришлось ориентироваться на звук дыхания, который доносился с кровати. Он на ощупь положил розу на подушку рядом с Вариной головой, потом аккуратно поставил поднос с кружкой на прикроватную тумбочку, но не учёл, что тумбочка была завалена книгами в мягких обложках, пустыми блистерами от таблеток и зарядными проводами, и поднос встал криво, под углом, отчего кружка начала медленно сползать к краю. Этого Арсений не видел, он уже пятился к двери, чтобы потом торжественно войти со словами «доброе утро, моя королева», но вышло иначе.
Варя, всегда спавшая в позе морской звезды, раскинув руки и ноги во все стороны, в эту ночь особенно активно путешествовала по кровати. Ей снилось, что она убегает от стаи бродячих корги, которые хотят зализать её до смерти, и она перекатывалась с боку на бок, сбивая простыню в жгут, а подушку с розой и вовсе прижала щекой, как раз в тот момент, когда Арсений вышел из комнаты, чтобы набрать в грудь воздуха перед эффектным появлением. Шипы, те самые, которые он отказался обрезать во имя природы и преодолённых препятствий, вонзились Варе в щёку с влажным хрустом, какой бывает, когда протыкаешь зубочисткой виноградину. Варя, еще не проснувшись, дёрнулась, сильнее прижав лицо к розе, отчего три шипа вошли глубже, а четвёртый расцарапал висок. Кровь выступила мгновенно, пропитала наволочку и даже капнула на розовый бутон, придав ему особенно драматичный, готический вид.
Арсений, выждав, по его мнению, достаточную паузу, распахнул дверь спальни и, ещё не успев разглядеть детали, грянул поставленным баритоном, которым он в юности пел в церковном хоре:
— Проснись, моя фея, и вдохни аромат…
Он осёкся, потому что в тусклом свете из коридора увидел картину, достойную если не фильма ужасов, то как минимум криминальной хроники. Варя лежала на боку, её лицо было залито кровью, подушка выглядела так, будто на ней резали курицу, а роза торчала из-под щеки, как инопланетный паразит, присосавшийся к жертве. Арсений заорал. Заорал он громко, пронзительно, совершенно не романтично. Так орут люди, увидевшие мышь в супе или внезапно осознавшие, что их зарплату урезали вдвое.
— А-А-А-А-А! ВАРЯ! ТЫ УБИЛАСЬ! ВЫЗЫВАЙТЕ СКОРУЮ! ПОЛИЦИЮ! КОГО-НИБУДЬ!
Варя подскочила. Она подскочила с такой силой, с какой катапультируется пилот из горящего истребителя. Адреналин швырнул её тело вертикально вверх, и она, стоя на кровати во весь рост, оказалась почти вровень с люстрой. По инерции взмахнула ногой, задела поднос. Кружка с горячим кофе перевернулась в воздухе, описала дугу, достойную олимпийского метания ядра, и её содержимое — весь кипяток, вся арабика мелкого помола, вся романтическая затея — выплеснулось Варе на левую ногу, от колена до щиколотки, мгновенно ошпарив кожу так, что она покраснела.
— А-А-А-А-А! — заорала теперь уже Варя, потому что боль от ожога была вполне реальной и очень интенсивной. — ТЫ ЧТО ПРИНЁС, ИДИОТ?! ЧТО ЭТО ТАКОЕ?!
Она спрыгнула с кровати, схватилась за ногу и, прыгая на одной конечности, попыталась добраться до ванной, но по дороге наступила босой пяткой на выпавшие из тумбочки зарядные провода, запуталась в них, потеряла равновесие и рухнула на пол, увлекая за собой стопку книг, пустую рамку от фотографии и Арсения, который кинулся её подхватить, но был утянут вниз весом падающего тела и впечатался лицом в ковёр, издав приглушённое «м-м-м-м».
— Кровь! У тебя кровь на лице! — прошамкал он, не поднимая головы и пытаясь осознать, жив ли он вообще. — Ты ранена!
— Это от твоей дурацкой розы кровь! — заорала Варя, отдирая от щеки злосчастный цветок, который всё ещё цеплялся за кожу шипами, как голодный клещ. — Это ты меня ею проткнул! Ты что, пытался сделать из меня шашлык?! Ты зачем положил цветок с шипами на подушку спящему человеку, ты вообще нормальный?!
— Это был романтический жест! — взвыл Арсений, переворачиваясь на спину и глядя в потолок с выражением вселенской несправедливости на лице. — Все женщины мечтают проснуться с розой на подушке! Об этом пишут в романах! Об этом поют в песнях! Откуда я знал, что ты во сне катаешься, как перекати-поле в пустыне?!
— «Все женщины»! — передразнила Варя, ковыляя в ванную и на ходу срывая с вешалки полотенце. — Ты бы ещё опрос провёл среди спящих женщин, кладут ли им на лицо небритые розы! Или, может, надо было сразу кактус на подушку положить?! Для более интенсивной романтики?!
В ванной она включила холодную воду и сунула обожжённую ногу под кран, шипя и матерясь сквозь зубы. Пыталась рассмотреть в зеркале свою щёку, которая выглядела так, будто по ней провели вилкой: четыре параллельные царапины, из которых всё ещё сочилась кровь, плюс длинная ссадина на виске, куда пришёлся удар самого длинного шипа. Арсений появился в дверях ванной с видом провинившегося спаниеля, держа в одной руке аптечку, а в другой ту самую розу, которую он подобрал с пола и теперь не знал, куда деть, потому что выбросить символ любви было выше его сил.
— Варя, — начал он жалобно, — я хотел, чтобы ты почувствовала себя королевой… Чтобы ты открыла глаза, а там роза, кофе, записка… Я специально купил самую красивую, посмотри, какой бутон…
— Бутон замечательный, — процедила Варя, не оборачиваясь. — Особенно теперь, когда он в моей крови. Слушай, Арсений, я тебе один раз уже объясняла: романтика для меня, это не вот это вот всё. Романтика, это когда человек не кладёт на мою подушку предметы, способные меня искалечить. Это когда он утром тихо встаёт, жарит яичницу, наливает растворимый кофе и ложит рядом таблетку анальгина, потому что знает: у меня после двух бокалов вина болит голова. А если ему совсем неймётся и хочется цветов — он приносит букет в горшке, потому что горшок хотя бы не ранит!
— Но это же проза… — прошептал Арсений. — Это быт. А я хотел поэзии.
— Поэзия кончилась в тот момент, когда я чуть не осталась без глаза! — рявкнула Варя и, перекрыв воду, начала промокать ногу полотенцем, морщась от боли. — Давай так: сейчас ты ставишь розу в вазу и идёшь в аптеку, покупаешь мне пантенол от ожогов, пластырь бактерицидный, перекись водорода и что-нибудь от нервов, например шоколадку с орехами. А когда вернёшься, мы спокойно, без «Энигмы» и без стихов, поговорим о том, как нам жить дальше.
Арсений выполнил поручение с поразительной скоростью. Через пятнадцать минут уже сидел на кухне, пока Варя обрабатывала раны, наклеивала пластырь на щёку крест-накрест и заматывала ногу бинтом с пантенолом, становясь похожей на ветерана боевых действий. Он молча смотрел, как она хромает от плиты к столу, заваривая себе новый кофе, на этот раз из банки, и вдруг сказал:
— Знаешь, Варь, я, наверное, перегибаю. Мне просто очень хочется, чтобы всё было красиво. Чтобы не как у всех. Чтобы ты запомнила меня.
— Я тебя уже запомнила, — ответила Варя, садясь напротив и осторожно дотрагиваясь до пластыря на щеке. — Меня теперь на работе спросят: «Варвара, что с лицом?», и я отвечу: «Меня пытались убить романтикой». Это незабываемо, Арсений. Правда. Такого сценария у меня ещё не было.
Он помолчал, повертел в руках шоколадку, которую купил, и выдал неожиданное:
— А хочешь, я тебе всё-таки починю смеситель? И лампочку в коридоре? Я мигающую лампочку в коридоре видел. Это же бесит, да?
— Бесит, — согласилась Варя.
— И давай я тебе куплю шаурму. Ты про шаурму что-то говорила, кажется.
— Говорила, — кивнула она и улыбнулась впервые за утро, хотя улыбка вышла кривоватой из-за пластыря.
Вечером того же дня, когда ожог уже не болел так сильно, а роза стояла в вазе, как ни в чём не бывало, Арсений действительно заменил лампочку в коридоре, починил смеситель, который капал уже полгода, и приволок две шаурмы из ларька у метро, заявив, что одна классическая, а вторая «романтическая, с сыром и ананасами, потому что ты любишь ананасы». Они сидели на кухне, ели шаурму, запивали чаем. Варя, глядя на Арсения, который аккуратно вытирал салфеткой капли соуса с подбородка, сказала:
— Вот это, понимаешь, романтика. Когда ты жрёшь шаурму на кухне, а мужик не читает тебе про баклажан, а чинит смеситель.
— Но я всё равно люблю стихи, — предупредил Арсений. — Я их буду иногда читать. Вслух. Но предварительно согласовывая тему.
— Согласовывай, — разрешила Варя. — Только предупреждай заранее, я буду надевать защитный шлем и убирать с поверхностей горячие жидкости.
Они проговорили до полуночи, и выяснилось, что Арсений, помимо стихов, умеет смешно изображать свою соседку, которая требует закрывать двери подъезда «на клюшку», а Варя, в свою очередь, умеет гадать по ветеринарным картам животных «если кот по кличке Барсик пришёл с циститом в четверг — жди повышения цен на гречку», и оба, сами того не заметив, перешли на сторону нормального человеческого общения, где не требовалось вставать в позу и говорить замогильным голосом, чтобы тебя услышали.
Через месяц они съехались. Точнее, Арсений перевёз к Варе свои стеклянные шары и авокадо Габриэля, которому Варя купила новый горшок и сказала «ну привет, дерево, давай жить дружно». Через три месяца Арсений сочинил новый цикл стихов — «Сантехническая соната», посвящённый замене прокладки в кране, — и прочитал его Варе под смех, икоту и разбрасывание диванных подушек.
Через полгода Варя застала его на кухне ночью: он, подсвечивая фонариком в телефоне, тихо, чтобы не разбудить её, нарезал из сыра сердечки и выкладывал их на тарелку в форме слова «люблю», а рядом ставил кружку с растворимым кофе. Она постояла в дверях, наблюдая за этим конспиративным действом, потом бесшумно вернулась в постель, сделала вид, что спит. А когда он утром торжественно внёс поднос — без роз, без записок, просто с сырными сердечками и кофе из банки, — она открыла глаза, посмотрела на него и, сдерживая икоту, сказала:
— Арсений. Ты всё-таки романтик. Только теперь вменяемый. И я тебя люблю.
— Я знаю, — ответил он. — Я РОМАНТИК. Но теперь с функцией самоконтроля.
И они засмеялись, и никакая икота на этот раз не помешала им нормально позавтракать. Теперь Варя точно знала: когда мужчина режет сыр сердечками в шесть утра, предварительно починив смеситель, — это и есть та самая романтика, про которую не стыдно рассказать на работе.