Я зашла в квартиру в половине восьмого. Мамин голос из кухни долетел ещё из прихожей.
– А отец ваш, значит, опять в комнате заперся, – говорила она Вике. – Ему, видишь, важнее в потолок глядеть, чем с детьми побыть.
Вика молча выводила цифры в тетрадке. Стакан вишнёвого сока стоял у самого края стола. Мама перекладывала детские вещи в пластиковый контейнер – утром привезла из своей квартиры, подписала маркером: «Вика зима». Ещё два контейнера ждали в коридоре.
Я разулась. Поставила сумку. Запах лилий с моих рук смешался с луковым – мама уже что-то резала на разделочной доске. Лёша сидел в большой комнате на ковре, строил башню из кубиков. Тихо, сосредоточенно. Дверь спальни закрыта – значит, Глеб в наушниках.
– Мам, – начала я. – Мы же договаривались.
– О чём? Я помогаю. Кто бы Лёшу из садика забрал, если не я? Ты же до семи на работе.
Это было правдой. Цветочная мастерская, где я работала флористом, закрывалась в шесть тридцать, но разобрать заказы на утро, протереть вёдра, списать увядшие розы – ещё полчаса минимум. Мама забирала Лёшу из садика к четырём, потом шла за Викой в школу. К моему приходу дети накормлены, уроки проверены. Контейнеры подписаны. А Глеб – за закрытой дверью.
– Я не про садик. Я про то, что ты при детях его обсуждаешь.
Мама подняла левую бровь – всегда левую, когда считала мою претензию нелепой.
– Я не обсуждаю. Я констатирую.
Я прошла к спальне. Постучала. Тишина. Открыла.
Глеб сидел на кровати. Наушники на шее, телефон экраном вниз на покрывале. Он не смотрел в экран – просто сидел, упершись взглядом в стену. Плечи опущены, руки на коленях.
– Глеб.
– Слышал, – сказал он. – Всё слышал. И вчера. И позавчера.
– Выйди.
– Зачем? Чтоб она опять объяснила мне, какой я отец? – Он повернулся. – Кира, я не буду. Пока она здесь – я тут.
Показал на комнату. Десять метров, кровать, шкаф. Его территория.
Я вернулась на кухню. Мама уже чистила картошку, нож мелькал быстро и точно.
– Мам, Глеб просит не комментировать при детях.
– Это не комментарий. Это факт. Ребёнок весь вечер один, а папа в наушниках. Мне молчать?
Вика подняла голову от тетрадки.
– Мам, бабушка и папа опять?
– Нет, зай. Всё нормально.
Ненормально. Уже три года ненормально.
Мама стала приходить каждый день, когда Лёше исполнился год. Я только вышла из декрета, устроилась флористом – восемь часов на ногах среди вёдер с водой и колючих стеблей. Глеб работал монтажником вентиляции, уходил в семь утра. Мама предложила помочь с малышами. Я дала ей ключ от квартиры.
Первый месяц она забирала Лёшу и уезжала к себе. Второй – оставалась до моего прихода. Третий – начала готовить ужин. К четвёртому переставила мебель в детской, потому что «так удобнее для мальчика». Глеб молчал. Потом перестал молчать. А затем замолчал по-другому – наушники, закрытая дверь, односложные ответы.
Три года я стояла ровно посередине. Мама звонила утром – обсуждала Глеба. Глеб вечером, после её ухода, – маму. Я кивала обоим. Объясняла каждому, что другой не со зла.
Три года я была переводчиком в семье, где все говорили на одном языке. Просто слышать друг друга не хотели.
Этот вечер отличался от остальных одним.
Мама потянулась к полке за солью. Рукавом задела стакан с соком. Он упал, и вишнёвая жидкость залила Викину тетрадку – ту самую, с аккуратными столбиками примеров, над которыми дочь просидела два часа.
Вика вскрикнула. Не от злости – от обиды. Ровные цифры расплывались в бурое пятно.
Глеб услышал крик. Вышел из спальни в три шага. Увидел тетрадку, сок, маму с тряпкой.
– Зачем? – сказал он тихо. – Зачем ты трогаешь то, что не твоё?
Он имел в виду стакан. Мама услышала другое.
– Я – не своё? Это мои внуки! Моя дочь! И я имею право быть рядом!
Глеб посмотрел на меня. Мама посмотрела на меня.
– Скажи ей.
– Скажи ему.
Лёша заплакал в соседней комнате – тихо, тоненько, без крика, и от этого звука у меня свело пальцы на руках.
Я стояла в дверном проёме между кухней и коридором. Справа – мама с тряпкой. Слева – Глеб с побелевшими губами. Впереди – Вика, промокающая тетрадку бумажным полотенцем. Позади – Лёша.
И я поняла одну вещь. Не новую – она зрела давно, может быть, с самого начала. Я не выберу. Не потому что не могу. А потому что выбор между ними – ложный. Пока я стою посередине, они оба стреляют через меня. А попадают в детей.
Той ночью, когда мама ушла к себе, а Глеб уснул лицом к стене, я открыла на телефоне объявления. Набрала: «двухкомнатная, новый район». Третья страница. Седьмой этаж, сорок два метра, маленькая кухня с окном на запад. Больше половины моей зарплаты. Но я откладывала последние полтора года – по три-четыре тысячи с каждой получки на отдельную карту. Не на развод. Просто на случай.
Утром позвонила из подсобки мастерской, пока Зоя, моя напарница, собирала свадебный букет.
– Когда можно посмотреть?
– Сегодня после двух.
***
Квартира пахла штукатуркой и новым линолеумом. Два окна в большой комнате, одно – в маленькой. Голые стены, плита с заводской наклейкой, подтекающий кран. Но тихо. Настолько тихо, что я различала, как за стеной у соседей бубнит телевизор.
Я внесла залог в тот же день. Оплатила первый месяц из отложенных денег.
Глебу и маме сказала в субботу утром. Посадила обоих за кухонный стол. Детей отвела к соседке Тане – попросила присмотреть на час.
– Я переезжаю. Забираю Вику и Лёшу.
Глеб поставил кружку. Медленно, точно.
– Куда?
– Новый район, за заводом. Сняла двушку.
– Это развод?
– Нет. Это пауза.
Мама смотрела на меня так, будто я объявила о конце света негромким голосом.
– Кирочка. Ты что. Я же помогаю. Кто тебе...
– Мам. Помогаешь. Но я не могу больше стоять между вами.
– Между нами? Я ничего такого не...
– Мам. Не сейчас.
Она замолчала. Руки легли на колени, пальцы переплелись – так она делала, когда сдерживалась изо всех сил.
Глеб встал. Отнёс кружку в раковину. Вымыл. Поставил на сушилку. Молча.
– Когда? – спросил он, не поворачиваясь.
– На той неделе.
Переезд уместился в один день. Я взяла детские вещи, свою одежду, посуду на четверых и два комплекта постельного белья. Всё влезло в «Газель», которую Зоя выпросила у брата.
Седьмой этаж. Лифт работал через раз. Лёша поднимался на руках, Вика считала ступеньки вслух. На сто четырнадцатой остановилась, посмотрела на меня снизу вверх.
– А папа тоже переедет?
– Нет, зай. Папа остаётся.
– А бабушка?
– Бабушка у себя.
Она кивнула. По лицу видно – хочет спросить ещё, но не решается.
В первый вечер мы ели бутерброды на полу. Стол ещё не привезли. Лёша опрокинул кружку, чай растёкся по линолеуму. Я вытерла тряпкой. Никто не закричал. Никто не вышел из комнаты с каменным лицом. Никто не произнёс: «А отец ваш, значит...»
Тихо. Просто тихо.
На следующий день я поехала на блошиный рынок у автовокзала. Купила складной стол за восемьсот рублей. Четыре табуретки по двести. И на крайнем ряду, у пожилой женщины в вязаной шапке, нашла деревянную планку с тремя латунными крючками. Старая, лакированная, со сколами по краям.
– Вешалка для ключей, – объяснила продавщица. – Мужнина, он мастерил когда-то.
Я повесила планку у входной двери. Три крючка в ряд. На первый – свой ключ. Второй и третий остались пустыми.
Вика увидела вечером, когда вернулась из новой школы. Третий «А», пока ни с кем не подружилась.
– Мам, а зачем три крючка? У нас же один ключ.
Я не ответила. Перевела разговор на ужин.
Через неделю после переезда я пошла в ключевую мастерскую у метро. Мастер за стеклом посмотрел на мой ключ.
– Сколько дубликатов?
– Два.
Он сделал за три минуты. Я убрала оба в верхний ящик комода, в маленький пакетик с застёжкой. Не знала зачем. Тогда ещё не понимала.
Первая неделя перевернула расписание. Утром я будила детей на полчаса раньше – до Викиной школы идти пятнадцать минут, не семь, как раньше. Лёшин садик оказался через дорогу. После работы забирала обоих сама – мастерская закрывалась в шесть тридцать, продлёнка и садик работали до семи. Впервые за три года расписание строилось только вокруг меня.
Ужин. Уроки. Ванная. Книжка на ночь. Тишина.
По вечерам, когда дети засыпали, я сидела на кухне с кружкой и слушала, как гудит холодильник. Чистый стол, пустая раковина. Ни контейнеров с маркерными надписями, ни лука на разделочной доске, ни приглушённых голосов за стеной.
Телефон загорался. Сообщения от мамы. Три за вечер. Пять. Семь.
«Кирочка, ты же не серьёзно. Вернись.»
«У тебя даже стиральной машинки нет!»
«Я не сплю. Мне плохо. Как ты можешь.»
Я читала и не отвечала. Не из мести – потому что не знала, что написать. Если напишу «всё хорошо» – приедет. Если «не пиши» – обидится на месяц. Любой ответ запускал цепочку, которую я знала наизусть.
Глеб написал один раз, на третий день. «Дети в порядке?» Я ответила: «Да». Больше он не писал.
Зоя спросила на работе, между заказами.
– Как ты?
– Странно, – сказала я. – Тихо.
– Тихо – это хорошо или плохо?
Я подрезала стебель хризантемы наискосок. Зелёный срез, резкий горький запах – его я любила больше розового.
– Пока не знаю. Просто другое.
Зоя кивнула. Ей было пятьдесят три. Вырастила двоих, развелась, снова вышла замуж, снова развелась. Она не комментировала чужие решения. Только через пару недель сказала, заворачивая букет в крафтовую бумагу:
– Они либо придут, либо нет. Но ты уже в порядке.
Я тогда не поверила.
***
Месяц прошёл.
Мама приехала без предупреждения. Позвонила в дверь. Я стояла в прихожей, слышала её дыхание – тяжёлое, с хрипотцой. Она поднялась на седьмой этаж пешком, лифт опять не работал.
– Кирочка, открой. Я Лёше куртку привезла, холодно же на улице.
Куртка у Лёши была. Я купила в первые дни. Тонкая, синтепоновая, из сетевого магазина.
Я не открыла.
Мама стояла за дверью минуту. Две. Пять. Потом зашуршал пакет – она оставила куртку у порога. Шаги вниз по лестнице. Медленные, тяжёлые. Каждая ступенька – отдельный звук.
Я прижалась лбом к двери. Руки тряслись. Очень хотелось распахнуть, обнять, сказать: «Мам, прости, заходи, конечно заходи». Но я знала – стоит открыть, и через неделю она будет сидеть на этой кухне, подписывать контейнеры, комментировать Глеба. Не потому что злая. Потому что не умеет иначе.
Не открыла.
Забрала пакет позже. В кармане куртки – записка: «Береги себя. Мама». Почерк ровный, красивый. Сорок лет на почте, из них двадцать оператором – она заполняла бланки от руки, ни одной помарки.
Убрала куртку в шкаф. Запасная не помешает.
Через две недели, ночью, Лёша проснулся с температурой. Лоб горячий, щёки розовые, глаза блестят. Я дала жаропонижающее, посадила на колени, стала качать.
В час ночи температура не спадала. Я взяла телефон. Палец завис над маминым номером. Она бы приехала за двадцать минут. Она бы знала, что делать, – всегда знала, когда дети болели. Пощупала бы лоб, заварила бы что-то, тихо командовала бы из кухни.
Я убрала телефон. Нашла рекомендации в интернете. Дала Лёше тёплое питьё, обтёрла влажным полотенцем. К трём часам жар начал спадать. К утру он уснул. Я просидела рядом до семи.
Утром позвонила маме.
– Лёша ночью температурил. Уже нормально.
Тишина. Потом – коротко, сухо:
– Ты бы могла позвонить.
– Справилась.
И мамин голос – тише, чем я слышала за последние годы:
– Ладно.
Это «ладно» стоило ей, наверное, больше, чем все семь сообщений за вечер.
Второй месяц. Глеб позвонил.
– Хочу увидеть детей.
– Приходи в субботу. Парк у школы, в одиннадцать.
Он пришёл. Чисто выбритый, в свежей куртке. Принёс Вике раскраску, Лёше – машинку с откидным кузовом. Дети бросились к нему. Лёша повис на шее, Вика обхватила руку обеими ладонями.
Мы сидели на скамейке, пока они бегали по дорожке. Глеб молчал. Потом:
– Как ты?
– Нормально.
– Денег хватает?
– Хватает.
Пауза. Он следил, как Лёша катит машинку по бортику песочницы.
– Не буду просить вернуться, – сказал он. – Но если что-то нужно...
– Мне нужно, чтобы ты видел детей. Регулярно.
Кивнул. С тех пор приходил каждую субботу.
Третий месяц. Мамины сообщения изменились. Вместо семи за вечер – одно в два-три дня. Короткие, без надрыва.
«Была у врача, давление в норме.»
«Купила Вике варежки, заберёшь когда-нибудь?»
«Вику с днём рождения. Подарок у меня, скажи когда удобно.»
Я стала отвечать. На Викин день рождения позвала маму – первый раз за три месяца. Она приехала с тортом, вела себя так, будто попала в чужой дом: осторожно, тихо, без замечаний. Помогла Вике задуть свечи. Ушла через два часа, хотя я видела – хотела остаться.
У порога она замедлилась. Посмотрела на планку с одним ключом.
– Красивая вещь, – сказала. – Старинная.
– С рынка.
Кивнула. Ничего больше.
Четвёртый месяц. Глеб приходил по субботам и задерживался. Починил подтекающий кран – тот самый, с самого переезда. В другой раз привёз детский стеллаж. Собирал в большой комнате, Вика подавала шурупы, Лёша стучал игрушечным молотком по полу рядом.
Глеб ни разу не сказал «вернись». Ни разу не упомянул мою мать. Говорил о детях, о работе, о погоде. Один раз – о себе.
– Я записался на курсы, – сказал он на балконе, пока дети смотрели мультфильм в комнате.
– Какие?
– Готовка. Базовые навыки. При центре занятости, бесплатно.
Я представила Глеба в фартуке у плиты. Раньше он не мог сварить яйцо, не залив конфорку.
– Зачем?
Повёл плечом.
– Ты уехала – я понял, что кормить себя не умею. На третьей неделе от быстрой лапши стало тошнить. Пошёл записался.
Это было, наверное, самое длинное его высказывание о себе за шесть лет нашего брака. Я раньше пыталась вытянуть из него хоть фразу про чувства. А он взял – и рассказал. Только для этого пришлось уехать.
Мама тоже менялась, но иначе. Зоя рассказала на работе:
– Видела твою Ларису Самсоновну в библиотеке. Она в каком-то кружке. Книжный, кажется. Сидела с другими женщинами, смеялась.
Мама никогда не ходила в кружки. Никуда не ходила, кроме моей квартиры. Вязала у себя, варила борщ, звонила мне.
Вечером я набрала её номер.
– Мам, ты в библиотеку ходишь?
Пауза. Потом – осторожно:
– Ну да. Там клуб. «Читаем вместе». Берём книгу на месяц и обсуждаем. В среду про Водолазкина говорили.
– Нравится?
– Нравится, – сказала она. И добавила тише: – Там одна женщина, Тамара Петровна. Ей семьдесят два. У неё дочь в другом городе. Они тоже долго не общались, а потом... ну, помирились. Она рассказывала.
Не договорила. Я не стала дожимать.
– Приходи в воскресенье обедать. Плов сделаю.
– Плов? Ты же не умеешь.
– Научилась.
Пришла. Ела. Не прокомментировала сухой рис, хотя я видела, как она разглядывала каждую ложку. Для мамы это был подвиг.
Пятый месяц. Квартира перестала быть временной. Появились занавески, купленные на распродаже. Полка для книг – Зоя отдала свою. На подоконнике – три горшка с фиалками, которые я принесла из мастерской: с подмёрзшими листьями, отбраковка, но я их выходила, и они дали бутоны.
На работе я тоже изменилась. Раньше составляла букеты быстро, по шаблону – просят розы, вот розы. А теперь стала добавлять неочевидные ветки: эвкалипт к тюльпанам, сухой хлопок к герберам. Зоя заметила.
– Ты по-другому работаешь, – сказала она, наблюдая, как я вставляю колосок в букет из белых хризантем. – Свободнее.
Может быть, когда перестаёшь сжимать себя в узкий коридор между двумя людьми, руки начинают двигаться шире. Я не была в этом уверена. Но букеты получались другими.
Вика принесла из школы рисунок. Семья: четыре человечка и кот. Кота у нас не было – Вика мечтала. Все стояли перед домом с жёлтой крышей. Одним домом. Не тремя, как на рисунке в октябре, – учительница мне его тогда показала: три домика, в каждом по фигурке. Теперь – один.
Она прикрепила рисунок магнитом к холодильнику.
Однажды утром Лёша ткнул в него пальцем.
– Это наш дом?
– Это Викин рисунок.
– А почему папа и бабушка тоже там?
Я промолчала. Налила ему молоко.
Был ещё один вечер – в конце пятого месяца. Дети спали. За окном тёмный двор, фонарь, пустая площадка. Я подумала: а что, если никто не придёт? Если пауза затянется в молчание? Если Глеб найдёт другую, а мама привыкнет к книжному кружку, и семья рассыплется, как те цифры в Викиной тетрадке, залитой соком?
Испугалась. По-настоящему. Не так, как боялась их ссор – иначе. Как будто держала в руках последний бутон и не знала, раскроется он или завянет.
А потом подумала: даже если не придут – я здесь. Справляюсь. Дети спят. Фиалки на подоконнике цветут. Кран не течёт. Это – тоже ответ.
***
Двадцать четвёртое марта. Вторник. Ровно шесть месяцев с переезда.
День начался обычно. Садик, школа, мастерская. Зоя готовила свадебный заказ на субботу, я разбирала партию тюльпанов – ранние, тепличные, с тугими бутонами. К обеду зашла женщина, заказала букет.
– У дочери праздник?
– Нет. Просто хочу зайти. Давно не виделись.
Я собрала тюльпаны с веточкой эвкалипта. Женщина расплатилась, забрала букет.
– Она любит простые. Без лишнего.
Я подумала о маме. О том, что ни разу не приносила ей цветы, хотя работаю с ними каждый день. Ни разу. За все эти годы.
После работы забрала Лёшу, потом Вику. Поднялись пешком – Вика по привычке считала ступеньки. На сто четырнадцатой остановилась.
– Мам, а сто четырнадцать – это много?
– Для кого-то – да.
– А для нас?
– Для нас нормально. Мы же дошли.
Дома я поставила макароны. Лёша вытащил кубики. Вика раскрыла книжку на диване. Обычный вечер, обычные звуки. Я помешивала томатный соус, за окном темнело, и жёлтый фонарь во дворе зажёгся ровно в семь – как каждый день.
Звонок в дверь.
Я вытерла руки о полотенце. Посмотрела в глазок.
На лестничной площадке сидели двое. На полу, прислонившись спинами к перилам. Мама – в бежевом пальто, том самом, которое надевала только «в гости». Глеб – в куртке, в которой приходил по субботам.
Между ними – четыре пакета. Два из продуктового, с логотипом сетевого магазина. Один – из детского, с нарисованным жирафом. Один – белый, без рисунка.
Они не смотрели друг на друга. Мама справа, Глеб слева. Метр пустого пола между ними.
Они не договаривались. Это было очевидно. Мама не позвонила бы Глебу, а Глеб не предложил бы маме ехать вместе. Пришли отдельно. И столкнулись у моей двери.
Я открыла.
Никто не встал. Мама подняла глаза – без слёз, без упрёка. Просто посмотрела. Глеб тоже. Пальцы чуть сминали ручки пакета.
Тишина. Только из квартиры – звук кипящей воды в кастрюле.
Лёша услышал щелчок замка, выбежал в коридор.
– Папа!
Бросился к Глебу, обхватил шею. Вика появилась через секунду. Посмотрела на бабушку, на пакеты. Подошла, села рядом на корточки.
– Бабуль, а что принесла?
Мама попыталась ответить. Губы дрогнули, но удержала.
– Курицу, зай. И яблоки. И тебе кое-что.
Глеб поднял Лёшу. Встал с ним в дверном проёме, не переступая порог. Ждал. Не приглашения – разрешения.
Я смотрела на них. На маму в бежевом пальто, которая сидела на бетонном полу подъезда, потому что не решилась позвонить. Она похудела за эти месяцы. Руки те же – аккуратные ногти, без колец. Но лицо спокойнее, чем я помнила. Что-то внутри перестало натягиваться.
На Глеба, который стоял с сыном и смотрел мне в лицо. Не отводил взгляд, не сжимал губы. Просто ждал. Тоже изменился – но по-прежнему молчаливый. Только молчание стало другим.
Они не превратились в новых людей. Мама не перестала тревожиться за всё на свете. Глеб не научился длинным фразам. Но они пришли. Молча. С пакетами. Сели у двери и стали ждать.
Я шагнула внутрь. Открыла верхний ящик комода – тот, где лежали документы, запасные батарейки и маленький пакетик с застёжкой. Два ключа. Они пролежали там шесть месяцев. Ни разу не доставала.
Вытряхнула на ладонь. Тёплый металл.
Вышла на площадку. Присела, чтобы мамины глаза и мои оказались на одном уровне.
– Проходите, – сказала я. – Макароны стынут.
И протянула маме один ключ, а Глебу – второй.
Мама взяла. Сжала в кулаке так, что побелели костяшки. Не сказала ничего. Глеб взял. Повертел, посмотрел на бородку. Кивнул.
Они вошли. Разулись в прихожей. Мама остановилась у планки, посмотрела на единственный ключ – мой. Подняла руку и повесила свой на средний крючок. Глеб – на крайний.
Три ключа. Три латунных крючка.
На кухне было тесно. Стол на четверых, табуретки с рынка. Я достала из шкафа две лишние чашки, включила чайник. Лёша забрался Глебу на колени. Вика притащила бабушке тетрадки – новые, ровные строчки.
Мама молчала. Глеб молчал. Но тишина не натягивалась. Слова просто ещё не нашлись, а не спрятались от страха.
Глеб увидел рисунок на холодильнике. Четыре человечка, кот, дом с жёлтой крышей.
– Это Викин?
– Да, – сказала Вика. – Это мы. Когда будем жить все вместе. И кота заведём.
Он ничего не ответил. Положил руку на стол ладонью вверх. Я посмотрела на его руку – широкую, с короткими ногтями. Потом положила свою сверху. Мамина ладонь легла рядом – не сверху, не снизу. Рядом.
За окном гудел двор: машина на парковке, детский велосипед по асфальту, чей-то голос – «Ваня, домой!». Обычный вечер обычного вторника.
Я встала, выключила чайник. Разлила заварку. Мама обхватила кружку обеими руками, грея ладони, хотя на кухне было тепло. Глеб отпил, обжёгся и поморщился – тихо, не жалуясь. Лёша требовал печенье. Вика объясняла бабушке задачу про поезд, который выехал из пункта А.
Обычный вечер. Впервые за три года – обычный.
Они ушли около десяти. Мама надела пальто, Глеб застегнул куртку. У двери мама остановилась, посмотрела на три ключа на планке. Сняла свой, убрала в карман. Глеб – тоже.
– До субботы? – спросила Вика.
– До субботы, – сказал Глеб.
– А ты, бабуль?
Мама посмотрела на меня. Я кивнула.
– В воскресенье, – сказала мама. – Плов привезу. Нормальный.
Дверь закрылась. Я вернулась в прихожую. Планка – три крючка, один ключ. Два других уехали в карманах.
Но крючки больше не были пустыми. Они ждали субботу и воскресенье.
Я провела пальцем по старому лаку, задела скол на краю. Вика подошла сзади, обняла за ноги.
– Мам, а они теперь будут приходить?
– Будут.
– А ругаться?
Я присела, оказалась с ней вровень. Посмотрела ей в глаза – серые, Глебовы.
– Не знаю, зай. Но теперь это мой дом. И правила тут мои.
Она кивнула. Потом потянулась к планке, потрогала пустой средний крючок пальцем и побежала чистить зубы.
Я осталась в прихожей. Три крючка. Один ключ. Два – вернутся. Старая лакированная планка со сколами по краям перестала выглядеть незаконченной.