На фермерском рынке в Торонто пожилая дама в стареньком пальто торговала яйцами, банками варенья и акварелями собственной работы. Покупатели нахваливали варенье, торговались за акварельки и никому из них в голову не приходило, что перед ними дочь русского императора. Звали её Ольга Александровна Романова… А ведь начиналась эта жизнь так, что глаза слепило от золота!
Присмотримся, читатель, к нашей героине повнимательнее.
Родилась она в 1882 году – единственный порфирородный ребёнок Александра III, то есть рождённый уже при царствующем отце. Красавицей не слыла: лицо простое, скуластое, зато глаза отцовские, прямые и ясные.
Придворные платья терпеть не могла, ходила в простых льняных, а пышные бальные наряды насмешливо звала «доспехами». Откуда в багрянородной царевне этакая простота? Из Гатчины, я думаю… Там, в «раю её детства», как скажет она потом в мемуарах, отец-богатырь, гнувший пальцами серебряные рубли, учил младшую дочь не чваниться и работать руками.
Рисовала она с малых лет и превосходно – уроки ей давали первоклассные мастера, Маковский и Жуковский. Была в ней, говоря коротко, мужицкая прямота при царской крови.
Я полагаю, из всех Романовых она одна сумела бы прожить и без короны – что жизнь впоследствии и проверила, причём самым жестоким образом.
В девятнадцать лет её выдали замуж, и тут начинается история, какой не выдумает ни один романист. Жених, принц Пётр Александрович Ольденбургский, был старше невесты на четырнадцать лет, страстно любил карты и совершенно не интересовался женщинами. За пятнадцать лет супружества он, по признанию самой Ольги, ни разу не прикоснулся к жене.
Каково, читатель? Брак-декорация, брак-витрина, а за витриной молодая женщина, которой запрещено быть счастливой.
Однако в 1903 году на параде в Павловске она увидела ротмистра лейб-гвардии Николая Куликовского – высокого, статного, без титулов и миллионов. Увидела и полюбила… Дальше следует сцена вовсе водевильная (ежели бы не была она такой горькой): великая княгиня попросила у мужа развод, а тот развода не дал, но предложил подождать лет семь и взял Куликовского к себе адъютантом, поселив его в собственном доме. Поди ж ты, какая широта взглядов! Просила она и брата-императора.
– Ники, отпусти меня. Я ведь живу во лжи.
– Потерпи, Ольга, – отвечал государь, хмурясь. – Развод в нашей семье соблазн для всей России.
И она терпела. Год за годом, парад за парадом, письмо за письмом – тринадцать лет ожидания… А что же Куликовский? Терпел и он: служил, молчал и ждал, хотя любая купеческая дочка с приданым пошла бы за бравого ротмистра не раздумывая. Не всякая крепость выдержит такую осаду, а любовь выдержала!
Грянула война, и сестра царя надела косынку сестры милосердия. На собственные деньги она снарядила госпиталь и сама пошла за ним: Ровно, Львов, Проскуров, Киев – лазарет кочевал за фронтом, и августейшая шефиня кочевала вместе с ним, мыла раненых, перевязывала гнойные раны. Ахтырские гусары, чьим шефом она состояла, валом валили в её лазарет. За храбрость под огнём ей вручили Георгиевскую медаль – вручал генерал Маннергейм, будущий маршал Финляндии. Она растерялась.
– За что мне? Я ведь ничего не совершила…
– Награждая шефа, награждают весь полк, ваше высочество, – уговаривали офицеры-ахтырцы.
Пришлось надеть!
Тут и брат смилостивился: осенью 1916 года Николай II признал её первый брак расторгнутым. В ноябре, в скромной киевской церкви, тридцатичетырёхлетняя великая княгиня обвенчалась наконец со своим ротмистром. Вместо великих князей и сенаторов – офицеры-ахтырцы да сёстры милосердия из её госпиталя.
Признаюсь: из всех романовских свадеб, пышных и постылых, эта бедная свадьба кажется мне самой счастливой…
Счастье отмерили щедро – целых три месяца. Потом империя рухнула. Крым, имение Ай-Тодор, домашний арест, обыски; в августе 1917-го родился первенец Тихон, внук императора, которому не полагалось уже ни титула, ни будущего. Чем закончилось дело для брата с его семьёй известно: подвал Ипатьевского дома… Ольгу же, по жестокой иронии судьбы, спас тот самый неравный брак: жена простого полковника интересовала новую власть куда меньше, чем великие князья. Семья уходила от красных на Кубань, в станицу Новоминскую, где в 1919 году родился второй сын, Гурий. Дальше – Ростов, Константинополь, Белград, Вена и в 1920 году датский берег.
Сестра царя въехала в Европу не в императорском поезде, а беженкой с двумя младенцами на руках.
В Дании поначалу ютились при вдовствующей императрице Марии Фёдоровне – матушка до конца дней так и не примирилась с морганатическим зятем.
Лишь после её кончины, в 1928 году, Ольга с мужем обзавелись собственным хозяйством и зажила она так, как, пожалуй, и хотела всю жизнь: ферма Кнудсминне под Копенгагеном, коровы, куры, огород и мольберт.
Великая княгиня писала акварели (цветы, снег, деревенские дворы) и продавала их, ибо кормиться чем-то было надобно. За жизнь она написала более двух тысяч картин; кисть кормила семью надёжнее, чем все романовские капиталы, сгинувшие в революции.
Сыновья выросли и надели мундиры датской королевской гвардии – внуки русского царя на чужой службе. В 1925 году её вызвали в Берлин взглянуть на знаменитую самозванку Анну Андерсон, выдававшую себя за спасшуюся Анастасию. Ольга вглядывалась в чужое лицо долго и горько и племянницы в нём не признала.
А что, ежели бы признала? Самозванка получила бы романовское имя, а сама она вечный укор совести. Она выбрала правду, хотя сердце, надо думать, просило чуда.
Между тем подкрадывалась новая беда.
После Второй мировой Ольга Александровна помогала русским «перемещённым лицам», не желавшим возвращаться к Сталину, – и Москва предъявила Дании ноту: сестра царя, дескать, укрывает «врагов народа»!
Спорить с таким соседом Дания не осмелилась. Весной 1948 года шестидесятишестилетняя княгиня снялась с насиженного места и пересекла океан, очутившись в Канаде, на ферме близ посёлка Куксвилл под Торонто. Там она опять развела кур и опять поставила мольберт у окна. Вторая эмиграция, вторая ферма, вторая жизнь с нуля и всё это на седьмом десятке!
Старость её была бедна, но достойна. В 1958 году не стало мужа, ротмистра, ради которого она ждала тринадцать лет; с ним она прожила сорок два года. Ферму пришлось продать.
В 1959 году молодая королева Елизавета II, гостившая в Канаде, пригласила постаревшую княгиню на борт королевской яхты и газетчики ахнули, разглядев в скромной старушке тётку европейских монархов!
А жила «тётка монархов» в ту пору в комнатке над парикмахерской в небогатом районе Торонто, у русских эмигрантов Мартемьяновых, и диктовала молодому греку Ворресу свои воспоминания, торопя его: «Нам нужно спешить, потому что осталось совсем мало времени».
Время вышло поздней осенью – 24 ноября 1960 года. В последний путь её провожали офицеры-ахтырцы из тех, что уцелели и состарились на чужбине. Легла она рядом с мужем, на русском погосте в Торонто…
Дворцы и фермы, золото и варенье, Гатчина и Торонто – всё уместилось в одну женскую судьбу.
Сама она подвела итог точнее всякого историка: «Я своего рода исторический феномен… я последняя русская великая княгиня…»