Две сотенные бумажки. Я сложила их вдвое и опустила в банку – литровую, из-под огурцов, с выцветшей наклейкой. Мелочь внутри звякнула, и Тихон на стуле повернул голову. Привычный звук. За тринадцать лет к нему привыкаешь, как к тупой боли в правом колене.
Банок на верхней полке шкафа стояло девять. Три – с купюрами, шесть – со смешанной мелочью. Я вела записи в школьной тетрадке, зелёной, в клеточку: дата, сумма, итого. Тетрадка лежала тут же, прижатая к стенке, за последней банкой. Вадим туда не заглядывал. Вадим вообще редко поднимал руки выше пульта от телевизора.
Тихон – рыжий, с кривым обрубком правого уха – спрыгнул со стула и ткнулся мордой в мою щиколотку. Левую. Правой я старалась не нагружать.
– Сейчас покормлю, – сказала я ему.
Из комнаты шёл футбол. Вадим смотрел матч, хотя я точно знала: через десять минут уснёт. Он засыпал перед телевизором каждый вечер с тех пор, как Антон уехал из дома. Антон – наш сын, ему двадцать шесть, живёт в области. Звонит по праздникам. Иногда забывает.
Я насыпала Тихону корм в миску и присела рядом. Колено отозвалось – привычно, тупо. Врач в поликлинике объяснила ещё в тринадцатом году: сустав изношен, нужна замена. По ОМС – очередь полтора года и материал попроще. А нормальный протез, в хорошей клинике, с надёжным хирургом – это деньги. Ощутимые. И я начала копить.
По баночкам.
Мою зарплату контролёра качества на молокозаводе трудно назвать большой. Каждый день я проверяла партии – жирность, плотность, кислотность – в белом халате, под гудение центрифуги. Цифры на экране анализатора не врут. Зарплата приходила дважды в месяц, и дважды в месяц я откладывала. Иногда тысячу. Иногда триста рублей. В совсем плохие месяцы – горсть мелочи, но всё равно откладывала. Потому что если не я – то никто.
Путь с работы домой – двенадцать минут пешком. Мимо кирпичной школы, мимо продуктового с облупившейся вывеской, мимо детской площадки, где каждую весну красят горку в один и тот же жёлтый цвет. Я ходила этим маршрутом шесть дней в неделю. Правая нога к вечеру подводила сильнее, и последние два квартала я чуть прищуривалась – не от солнца, а от того, что иначе лицо выдаст, насколько больно.
Квартира – двухкомнатная, четвёртый этаж пятиэтажки. Без лифта. Каждая ступенька – и правая нога чуть задерживается, проверяет опору, прежде чем перенести вес. Балкон застеклён, но дверь не закрывается до конца – раму перекосило ещё при Ельцине. Зимой я закладывала щель свёрнутым полотенцем. Вадим обещал вызвать мастера. Три раза за двадцать лет.
В тот вечер, когда я убрала банку обратно на полку и пошла мыть посуду, позвонила Лида.
Лида – подруга ещё со школы, из параллельного класса. Пятнадцать лет назад уехала в посёлок Сафроновский – купила домик с участком после развода. Держит кур, огород, подрабатывает санитаркой в фельдшерском пункте. Голос у неё громкий, хрипловатый, будто она всё время говорит против ветра.
– Зой, ну как ты? Колено?
– Терпимо.
– Опять «терпимо». Зоя, ты приедешь ко мне или нет? Комната стоит пустая, баню починила, огород вскопала.
– Лид, мне некогда. Через месяц консультация в клинике, потом, если деньги соберу...
– Если, – повторила Лида. И замолчала так, что я почувствовала: хотела ещё что-то добавить, но решила не давить.
– Ну ладно, – сказала она наконец. – Расписание автобуса я тебе скинула. На всякий.
Я положила трубку и открыла сообщение. Расписание: шесть утра, полдень, шесть вечера. Три рейса. Лида присылала его каждую весну, когда обновляли. Я каждый раз сохраняла и ни разу не пользовалась.
На холодильнике, под магнитом, висела бумажка. Направление на консультацию в областной клинике, двадцать девятое мая. Записалась в феврале, ждала три месяца. После консультации – операция. И на неё почти хватало. Ещё полтора-два месяца по чуть-чуть – и всё.
Вадим знал. Банки стояли в общем шкафу, не в сейфе. Он видел их каждый раз, когда лез за курткой. Однажды, года четыре назад, даже спросил:
– Ты всё копишь, Зой?
– Коплю.
– Ну и правильно.
Больше не спрашивал. Ему было удобно – жена при деле, жена молчит, жена не просит. А что колено ноет – так это «с возрастом у всех болит, не драматизируй».
Ему легко было не драматизировать. Он за двадцать семь лет нашего брака не починил ни одного крана. Я не преувеличиваю. Ни одного.
***
В апреле мне исполнилось пятьдесят. Вадим подарил набор кастрюль. Хорошие, из нержавейки. На сорокалетие он подарил утюг. На сорок пять – забыл. Так что кастрюли были, в общем, прогресс.
Антон прислал сообщение: «Мам, с ДР!» И стикер с тортом. Я ответила «Спасибо, сынок» и закрыла чат. Минута, может полторы. Весь мой юбилей уместился в полторы минуты экранного времени.
Лида позвонила вечером.
– Юбилей, Зой! Полтинник!
– Тише ты.
– А Вадим что?
– Кастрюли.
Лида помолчала. Потом сказала спокойно:
– Зоя. Комната стоит. Приезжай. Хоть на неделю, хоть навсегда.
– Лид, мне скоро к врачу. Потом операция, если всё сложится...
– Ну, после операции, – сказала Лида тем тоном, каким говорят люди, которые уже не верят, но всё равно повторяют.
Я и сама не верила.
Через три дня после юбилея потёк кран на кухне. Не сильно – капля в секунду, ровный стук по ночам. Я сказала Вадиму.
– Потом, – ответил он и повернулся к телевизору.
Через два дня «потом» превратилось в лужу под раковиной. Я сказала снова.
– Зой, ну я устал, – он развёл руками, и рубашка натянулась на третьей пуговице. Вадим перестал заправляться года два назад – рубашка стала натягиваться на животе, и он привык выпускать полы. – Завтра сделаю.
Завтра я открыла в телефоне видео: «Замена прокладки в кухонном смесителе». Двенадцать минут урок. Потом сходила в хозяйственный, купила прокладку за восемьдесят рублей. Перекрыла воду. Открутила. Заменила. Закрутила. Двадцать минут. Колено протестовало – пришлось присесть под раковину, а это не самая удобная поза для больного сустава.
Вадим вышел в коридор.
– Починила?
– Починила.
– Ну и молодец.
Он вернулся к экрану. Я убрала инструменты, вымыла руки. Восемьдесят рублей записала в тетрадку – в расходы, не в банку.
Все родительские собрания, когда Антон учился, – я. Все визиты к педиатру – я. Сломанный карниз, протечка в ванной, заявление на перерасчёт коммуналки, вызов сантехника, оплата кружков – всё я. Вадим говорил: «Зой, ну ты же лучше разбираешься». И это была правда. Я действительно разбиралась лучше. Потому что он не разбирался ни в чём, кроме руля и пульта.
Вадим возил заместителя главы районной администрации. Каждый день – в чёрной служебной машине, по хорошим дорогам, в чистом салоне. Приходил домой и рассказывал, куда ездили: в область, на объект, в министерство. Я кивала. Готовила ужин. Мыла посуду. Кормила Тихона. Ложилась. Рутина – крепкая, как заводская упаковка: снаружи ровная, а внутри может быть что угодно.
В среду после работы я зашла в продуктовый. Два пакета: молоко, хлеб, курица, крупа. Кассирша Тоня, которую знала много лет, каждый раз спрашивала:
– Зой, помочь донести?
– Справлюсь.
Два пакета, четвёртый этаж. На третьем пролёте я ставила пакеты на ступеньку и стояла секунд тридцать, пока нога отпускала. Потом подбирала и шла дальше. Вадим был дома. Телевизор работал.
– Зой, ты что-то купила? – спросил он из комнаты, когда я зашла.
– Продукты.
– А, ну хорошо.
В последнюю субботу апреля Вадим уехал на рыбалку. Вернётся поздно, без рыбы. Я знала это так же точно, как знала показатели кислотности в партии.
Расстелила газету на кровати. Достала все девять банок. Тихон забрался на подушку и следил за купюрами, как за мухами.
Считала больше часа. Монеты разложила столбиками: десятки, пятёрки, рубли. Купюры – по номиналам. Записала. Сверила с тетрадкой.
Итого. И рядом – сумму, которую назвала клиника.
Разница – ещё полтора-два месяца. Если откладывать как обычно – к лету хватит. Операция осенью. И я буду ходить без боли. Впервые за столько лет.
Я сложила деньги обратно в банки, аккуратно, по порядку. И сделала то, что делала уже пять лет. Достала из-под стопки на нижней полке старый фланелевый халат – серый, в мелкий цветок, давно не ношу. Расстегнула внутренний карман. Положила туда пятисотрублёвую купюру.
Тайная заначка. Отдельная. Никто не знал – ни Вадим, ни Антон, ни Лида. Я начала её пять лет назад, когда однажды проснулась ночью от мысли: а вдруг банки пропадут? Не думала о Вадиме тогда. Не подозревала. Просто – а вдруг. Пожар. Кража. Что-нибудь. Откладывала в халат по чуть-чуть – пятьсот здесь, триста там. За пять лет набралось немного. Но набралось.
Это была единственная вещь, которую я делала только для себя за все эти годы.
Вадим стал вести себя иначе. Приходил с работы оживлённый. Листал что-то в телефоне, закрывая экран, когда я подходила. Два раза задержался допоздна – «дела на работе», коротко, и в коридор выходить для разговора.
Как-то вечером у нас сидел его приятель с первого этажа. Через стену я слышала обрывки: «подержанный, но в идеале», «первый взнос», «чёрный, литые». Вадим отвечал тихо, и это насторожило – он редко говорил тихо.
– Вадим, – спросила я потом, когда приятель ушёл, – ты что-то задумал?
– Нет, – ответил он быстро. Слишком быстро. – Просто треплемся.
Я не стала спорить. За двадцать семь лет я выучила: спор ничего не меняет. Он сделает по-своему. Всегда делал. Просто обычно «по-своему» означало лежать на диване. А тут – что-то другое.
В один из вечеров он сел за стол на кухне. Напротив меня. Это само по себе было странно – обычно ел перед экраном, тарелка на коленях.
– Зой.
– Что?
– Мне в мае пятьдесят.
– Я помню.
– Пятьдесят. Юбилей.
– И что?
Он поправил рубашку на животе.
– Надо бы отметить. Серьёзная дата.
– Позовём Антона, посидим.
– Я не об этом. Мне бы машину.
Я перестала резать хлеб. Нож – тупой, третий месяц прошу наточить.
– Машину? Вадим, на какие деньги?
– Ну, можно в кредит. Подержанную.
– Кредит – это ежемесячный платёж. Мы только два года назад закрыли ипотеку.
– Это другое. Это юбилей. Мне пятьдесят, Зой. Я каждый день сажусь за руль чужой машины. Чужой! А домой – на маршрутке. Это нормально?
Тихон запрыгнул на подоконник и уставился на нас. Иногда мне казалось, что он понимает больше, чем показывает.
– Вадим, у нас нет лишних денег.
Он замолчал. Но не согласился. Просто замолчал. И это было хуже, чем спор.
Направление на холодильнике – бумажка под магнитом – покачивалось от сквозняка. Двадцать девятое мая. Двадцать шесть дней.
Иногда, когда Вадим засыпал и я оставалась на кухне одна с котом, я думала: а что если просто уйти? Не когда-нибудь. А прямо сейчас. Встать, взять Тихона и уехать. К Лиде, в Сафроновский. Домик, участок, тишина. Ни ступенек, ни телевизора, ни «Зой, а ужин будет?»
Мысль приходила и уходила. Я мыла чашку, вытирала стол, расправляла полотенце на крючке. Мама говорила: «Семью нужно сохранять, Зоя. Что бы ни было – терпи». Мама терпела сорок один год, до самого конца. Я терпела двадцать семь. До маминого рекорда оставалось ещё четырнадцать.
Но потом нога напоминала о себе, и мысль отступала. Куда я пойду? Сначала операция. Потом – решения.
***
Третьего мая я отпросилась с работы на час раньше. Партия маленькая, понедельник. Валя, мой сменщик, сказала: «Иди, допроверю».
На улице пахло сиренью. Май только начался, но у нас сирень зацветает рано, если апрель тёплый.
У подъезда стоял чёрный внедорожник.
Большая машина, лак блестит, тонированные стёкла. Хромированные ручки. Новая – на лобовом стекле ещё наклейка дилера. Наверное, к кому-то приехали.
Четвёртый этаж. Ступенька, ещё ступенька. Правая нога задерживается на каждой. Открыла дверь.
На вешалке – Вадимова куртка. Рабочий день ещё не кончился. Он дома.
Разулась, прошла на кухню. Вадим сидел за столом. Перед ним – бутылка коньяка и две рюмки. Одна уже пустая.
– Зой! – он вскочил. Лицо возбуждённое, почти мальчишеское. Я не видела такого давно – так он выглядел лет двадцать назад, когда привёз нас с Антоном из роддома. – Иди сюда! Сюда иди!
Схватил за руку и подтащил к окну. Кухня выходила во двор. Внизу, прямо под нашим окном, стоял тот самый чёрный внедорожник.
– Видишь? – Вадим сжал мне плечо. – Видишь?
– Вижу.
– Наша!
Я посмотрела на него. На машину за стеклом. Снова на него.
– Вадим. На какие деньги?
– Оформил в кредит! Вчера подписал, сегодня забрал. Первый взнос – наличными, остальное ежемесячно. Зой, ты посмотри – полный привод, кондиционер, два литра!
Наличными.
Я медленно отошла от окна. Коридор. Шкаф. Антресоль.
Открыла дверцу. Подняла руку к верхней полке.
Банки стояли на месте. Все девять.
Я потянулась к первой. Она была лёгкая. Пустая.
Вторая.
Третья.
Снимала по одной. Пустые. Все девять – пустые. Ни мелочи, ни купюр. Тетрадка лежала на месте, раскрытая на последней странице. Моим почерком – итого.
Вадим стоял за спиной. Его голос – обычно громкий, на всю квартиру – стал на полтона тише:
– Зой, я хотел поговорить раньше, но...
– Ты забрал всё.
Не вопрос. Утверждение.
– Это первый взнос. Но послушай, Зой...
– Тринадцать лет.
– Я понимаю, что ты копила, но...
Я держала в руках пустую банку. Литровую. С выцветшей наклейкой. Ту самую, в которую два дня назад опустила две сотенные бумажки.
– Это для семьи, Зой. Машина – для нас. Будем ездить к Антону, на дачу. Ты же хотела на дачу.
– Мне нужна операция.
– Какая?
– Колено, Вадим. Мне нужна операция на колено. Я тебе объясняла. Много раз. Ты каждый раз говорил «с возрастом у всех болит».
Он развёл руками. Рубашка натянулась на животе.
– По ОМС же можно.
– По ОМС – очередь и материал другой. Я объясняла.
– Зой, машина – это актив. Вложение. Мне пятьдесят лет. Я водитель по профессии. Каждый день за рулём чужой машины. А домой – на маршрутке. Разве это нормально?
Я поставила банку обратно на полку. Медленно. Аккуратно. Как ставила все эти годы.
Тихон сидел на стуле в прихожей и смотрел на нас. Рыжий, с обрубком правого уха, зелёные глаза.
Я не кричала. Не плакала. Лет десять назад я бы, наверное, кричала. Или плакала. Но мне пятьдесят, и я устала от обоих вариантов.
– Когда первый платёж? – спросила я.
Вадим тут же оживился – решил, что я приняла.
– Пятнадцатого. Нормальная сумма, потянем. Я подработку возьму, если надо, Зой. Ты же знаешь.
Я кивнула и ушла в ванную.
Стояла перед раковиной, упираясь руками в край. Загрубевшие подушечки пальцев – от пробирок на заводе, от крышек банок дома – на белом фаянсе. Направление на холодильнике – двадцать девятое мая. Консультация бесплатная, по ОМС. А операция – нет. И денег на неё больше нет.
Выключила воду. Вытерла руки. Вышла. Вадим уже сидел перед телевизором и переключал каналы.
– Зой, ужин будет?
Я приготовила ужин. Макароны, подливка, салат. Подала. Он ел, рассказывал про литые диски, расход топлива, объём двигателя. Я кивала. Мыла за собой. Покормила Тихона. Протёрла стол. Повесила полотенце на крючок. Всё как тысячи вечеров до этого.
Вадим ушёл в комнату. Через десять минут – храп. Ровный. Привычный.
На кухне было тихо. Тихон сидел на подоконнике и смотрел в окно. Во дворе под фонарём блестел чёрный лак.
Я села за стол. Не включала свет. Сидела в темноте и смотрела на бумажку под магнитом.
И думала. Не о машине. Не о Вадиме. О маме.
Мама терпела всю жизнь. Отец не пил, не бил – просто не замечал. Работал, приходил, ужинал, ложился. Мама обслуживала: готовила, стирала, гладила, шесть лет копила на шубу по открытке из журнала. Отец купил на эти деньги гараж. Мама проплакала ночь и простила. Потому что «семью нужно сохранять».
Мама умерла в семьдесят три. Шубу так и не купила.
Я сидела в темноте и считала. Мне пятьдесят. До маминых семидесяти трёх – двадцать три года. Двадцать три года – это примерно восемь тысяч четыреста вечеров. Ещё восемь тысяч раз помыть посуду, покормить кота, застелить постель, послушать храп.
Не хотела.
Когда Вадим последний раз спросил, как у меня дела? Не «как дела» между делом, а по-настоящему: «Зоя, как твоё колено? Больно? Чем помочь?»
Не вспомнила. Ни одного раза.
Тихон спрыгнул с подоконника и потёрся о мою руку. Я погладила его по спине – привычным движением, загрубевшими пальцами.
А потом подумала о халате. Сером, в мелкий цветок. С внутренним карманом.
Встала, открыла шкаф. Нащупала фланель. Достала. Расстегнула карман. Деньги на месте. Тёплые от ткани.
Пересчитала. На операцию – нет. Но на автобусный билет – хватит. И на первое время – тоже.
Положила халат обратно. Закрыла шкаф. Легла.
Вадим храпел. Тихон устроился в ногах. Колено ныло.
Я лежала и смотрела в потолок. За окном гудел двор – сосед вернулся поздно, хлопнул дверью. Фонарь покачивался. Тень внедорожника лежала на асфальте – огромная, неподвижная.
Мне пятьдесят. Мне нужна операция. У меня есть кот и подруга в Сафроновском. И деньги в кармане халата, о которых никто не знает.
Решение было принято до того, как я это осознала. Оно просто уже было – готовое, спокойное, окончательное. Как результат анализа на экране. Цифры не врут. Если показатели плохие – партию не пропускаешь.
***
Будильник не ставила. Проснулась в четыре сама. Темно. Тихо.
Вадим спал в комнате. Храп ровный. Телевизор выключился ночью сам – экран чёрный, пульт на полу рядом с диваном.
Встала. Колено заныло – утром всегда хуже, первые шаги самые трудные. Но я встала.
На кухне тихо. Чайник холодный. Тихон проснулся, спрыгнул с кровати и пошёл за мной – привычка: утром кормят.
Я поставила ему миску. Пока он ел, достала сумку. Спортивную, с которой раньше ходила в бассейн – давно, до того, как нога стала сдавать. Крепкая сумка, с двумя ручками.
Бельё. Две кофты. Тёплые носки – в посёлке вечерами прохладно, даже в мае. Паспорт, полис, СНИЛС. Зарядка для телефона. Таблетки – ибупрофен и от давления. Зубная щётка.
Тетрадку с полки – зелёную, в клеточку, с записями за все годы. Я забрала её не потому, что нужна. А потому, что не хотела оставлять. Столбики цифр, даты, суммы, мой мелкий аккуратный почерк. Пусть банки стоят пустые. Но записи – мои.
Халат. Серый, в мелкий цветок. Расстегнула карман, достала деньги, убрала в боковое отделение сумки. Халат положила обратно на полку. Ему он без надобности.
Тихон доел и сел рядом с миской. Зелёные глаза, обрубок правого уха. Смотрел.
– Поехали, – сказала я ему тихо.
Переноска стояла в прихожей, за вешалкой. Серая, пластиковая, с решётчатой дверцей. Я открыла. Тихон подошёл, обнюхал край и залез внутрь. Лёг. Свернулся. Привычка – он всегда так делал перед ветеринаром. Только сегодня мы ехали не к ветеринару.
Застегнула дверцу.
Из комнаты – храп.
Надела куртку. Старую, тёмно-зелёную. Молния на правом кармане заедала третий год. Вадим обещал починить. Я перестала просить и научилась застёгивать одной рукой, придерживая бегунок ногтем.
Сумка. Переноска. Тихон внутри не шевелился.
Ключи. Достала связку – квартирные, от подвала, от почтового ящика. Положила на тумбочку у двери. Аккуратно, чтобы не звякнули.
Записку не оставила. Не потому что хотела наказать. За двадцать семь лет все слова уже были сказаны, по кругу, и ни одно ничего не изменило. Какой смысл писать ещё раз?
Открыла замок изнутри. Вышла на площадку. Потянула дверь – тихо, плотно, до щелчка.
Четвёртый этаж. Без лифта. С сумкой в одной руке и переноской в другой.
Ступенька. Ещё одна. Ещё.
Правая нога отзывалась на каждую. Привычно. Но я шла. Не торопилась и не останавливалась. Сумка оттягивала левое плечо, переноска – правую руку. Тихон весил немного, но к третьему этажу рука уже затекала.
На втором Тихон мяукнул – коротко, вопросительно.
– Тихо, – сказала я через решётку. – Сейчас выйдем.
Двор. Утро. Май. Воздух пах сиренью и сырой землёй после ночного дождя.
Чёрный внедорожник стоял под фонарём. В утренних сумерках он казался ещё больше – чёрная глянцевая масса, хромированные ручки, тонированные стёкла. Слишком новый, слишком блестящий для этого двора с лопнувшим асфальтом и облупленными скамейками.
Я прошла мимо. Не остановилась. Не посмотрела на номер, не коснулась капота.
Тихон в переноске повернулся – рыжий промелькнул через решётку.
Остановка – два квартала. Город ещё спал. Фонари горели, окна тёмные. Где-то за домами лаяла собака. Я шла ровно, стараясь не перегружать правую ногу. Каждый шаг давался чуть тяжелее предыдущего, и я считала их – привычка контролёра, от которой не избавиться. Сто двадцать шагов до поворота. Ещё двести до остановки.
На остановке – никого. Скамейка мокрая от росы. Я не села. Когда стоишь – нога болит меньше.
Достала телефон. Пять ноль две. Автобус в шесть.
Набрала Лиду.
Гудок. Второй. Третий.
– Зоя? – голос хриплый, сонный. – Пять утра, что случилось?
– Лид. Я еду. На шестичасовом.
Тишина. Три секунды, может четыре.
– Комната готова, – сказала Лида. Голос уже не сонный. – Я постелю. Тихона везёшь?
– Везу.
– Правильно.
Я нажала «отбой» и убрала телефон в карман куртки. В тот карман, где молния не заедает – левый.
Стояла и ждала. Фонарь над остановкой мигал – к утру напряжение в сети падает, я это знала, потому что каждое утро ходила мимо. Справа – пятиэтажки, слева – школа, впереди – дорога. Обычный пейзаж, знакомый до трещин в асфальте. Тридцать лет я видела его каждый день. И сейчас видела, может быть, в последний раз.
Не чувствовала ничего торжественного. Ни злости, ни отчаяния, ни победы. Просто стояла и ждала. Как ждала показания анализатора на работе – спокойно, без лишних мыслей. Только привычка теперь была другая.
Автобус подъехал в шесть ноль три. Старый, с потёртыми сиденьями, с запахом солярки. Водитель в кепке посмотрел на переноску.
– За кота доплата.
– Знаю.
Заплатила. Нашла место у окна. Поставила переноску на левое колено – правое не выдержит. Сумку – на соседнее сиденье.
Автобус тронулся.
За окном поплыли пятиэтажки, магазин, почта, школа, перекрёсток, детская площадка с жёлтой горкой. Город, в котором я прожила тридцать лет. Варила, мыла, чинила, стирала, поднималась на четвёртый этаж, спускалась, несла пакеты, считала мелочь.
Я не оглядывалась.
Через два часа Вадим проснётся. Выйдет на кухню. Каша не сварена. Чайник холодный. Миска Тихона пустая, и сам Тихон не мяукает, не трётся о ноги. На тумбочке у двери – связка ключей, аккуратная. Записки нет. Переноски в прихожей нет. Моей куртки на вешалке нет.
Может, поймёт. Может, позвонит. Я не знала, отвечу ли.
А пятнадцатого мая придёт первый платёж по кредиту. И его нужно будет платить. Одному. Без моих банок, без моей зарплаты, без моего «терпимо» и моего «нормально». Потом – второй платёж. И третий. И десятый. И двадцатый. На годы вперёд – ежемесячно, точно в срок, иначе штрафы.
Чёрный внедорожник во дворе. Литые диски, полный привод, кондиционер. Его юбилей. Его мечта.
Его проблема.
Автобус качнулся на повороте. За окном потянулись поля, перелески, майская зелень – яркая, свежая. Тихон мурлыкнул в переноске. Я просунула палец через решётку и почесала ему подбородок. Загрубевшие подушечки – от пробирок, от крышек, от всего, что я держала в руках эти годы – он давно к ним привык.
Тринадцать лет я опускала деньги в банки – монету за монетой, купюру за купюрой, вечер за вечером. Сегодня я опустила ключи на тумбочку, кота в переноску и сумку на сиденье автобуса до Сафроновского. И уехала.