Зоя завязала мне ленту на левое запястье и отступила на шаг.
– Вот. Теперь ты – свидетельница. Ты отвечаешь за моё счастье.
Белый атлас лёг чуть выше косточки, плотно, но не тесно. Я повернула руку – ткань блеснула в свете торшера, и Зоя рассмеялась так, как только она умела: запрокинув голову, чтобы три тонких браслета на запястьях звякнули друг о друга. Она всегда смеялась целиком, не сдерживаясь. С пятого класса. Двадцать один год.
– Не подведу, – ответила я.
И тогда я ещё не знала, что значит не подвести.
До свадьбы оставалось четырнадцать часов. Мы сидели на полу в Зоиной гостиной, среди коробок с рассадочными карточками, обёрнутых фатином бутылок и россыпи булавок. Зоя подписала каждую карточку от руки – ровным, чуть наклонным почерком, с завитком на последней букве фамилии. Она любила такие мелочи. В магазине, на работе, дома – везде старалась сделать что-то руками. Держала крохотный цветочный на три витрины, и от её пальцев вечно пахло зеленью, то лилиями, то хризантемами, то той свежей горечью, какую оставляют срезанные стебли.
Она уже в третий раз за вечер надела платье – покрутиться, посмотреть в шкаф с зеркальной дверцей. Молочное, с узким рукавом до локтя, без кринолина и лишних деталей. Простое. Зоя поворачивалась, приподнималась на цыпочки, щурилась.
– Волосы наверх? Или распустить?
– Наверх, – сказала я. – Тебе идёт шея.
Она хмыкнула, подхватила волосы ладонью, приподняла. Левая бровь чуть дёрнулась вверх – это у неё означало удовольствие. Я знала каждое её движение. Как она накручивает прядь на палец, когда нервничает. Как щурится на солнце, потому что линзы жмут, а она не признаётся. Как берёт сдачу в магазине двумя пальцами – будто щипцами.
– Ты нервничаешь? – спросила я.
– Нет, – ответила Зоя и тут же накрутила прядь. – Ладно, немного. Но это же нормально? Все невесты нервничают.
– Все.
Я встала и обняла её. Она уткнулась мне в плечо. Тихая, тёплая, знакомая. Мы познакомились в пятом классе, когда я перевелась из другой школы после переезда. Первый день – пустая парта у окна, чужие лица, линолеум, пахнущий мастикой. Зоя подсела без спроса. Сказала: «Я Зоя. Давай дружить». Я не ответила. Она повторила. Я кивнула. С тех пор она подсаживалась каждый день, и постепенно пустая парта стала нашей, а я перестала считать себя новенькой.
Двадцать один год – и вот мы сидим на полу, среди булавок и фатина, и она просит меня отвечать за её счастье.
– Лада, – сказала Зоя мне в плечо. – Я так рада, что ты будешь рядом завтра.
– Я буду, – ответила я.
Потом я собрала сумку, проверила список на утро, поцеловала Зою в висок. На пороге обернулась – она стояла в платье, босиком, одной рукой держала подол, другой махала. Браслеты звякнули.
Я вышла на лестницу и потрогала ленту. Гладкий атлас, тугой узел. Зоя вязала узлы, как учила её бабушка – намертво. Мне нравилось ощущение: что-то твёрдое и определённое на запястье. Как браслет для идентификации в больнице, только наоборот – не кто ты, а зачем ты здесь.
Шла домой пешком. Апрельский вечер – сырой, мягкий, с лужами, в которых дрожали фонари. Мне от Зоиного дома двадцать минут быстрым шагом. Мимо ветклиники, где я работала шесть дней в неделю с девяти до шести. Мимо продуктового, который закрывался в десять. Мимо двора с качелями, на которых кто-то оставил синюю варежку. Я шла и думала: завтра всё изменится. Зоя выйдет замуж, переедет к Тимуру, и наши пятничные вечера с вином и бесконечными разговорами останутся в прошлом. Я не то чтобы ревновала. Но что-то внутри сжималось. Мне тридцать. Ни мужа, ни перспектив. Только чужие коты и чужие собаки.
Дома я разделась, включила чайник, села на табуретку у окна. Кухня маленькая – плита, стол, два стула. На подоконнике горшок с базиликом, который я выращивала для себя, потому что покупной в магазине вялый. Телефон лежал на столе экраном вниз. Я перевернула – проверить будильник. И увидела сообщение.
Отправитель: Тимур.
Время: 23:47.
Я открыла.
«Крис, я не могу через это пройти. Давай уедем. Нас уже трое, разберёмся. Люблю тебя. Завтра после ЗАГСа ничего не подписывай – я всё отменю.»
Я прочитала. Потом прочитала ещё раз. И ещё. Буквы не расплывались. Экран светил ровно. За стеной сосед включил воду.
Крис. Не Зоя. Не я. Крис.
Нас уже трое.
Он, она и ребёнок.
Пальцы вдавились в край телефона. Я посмотрела на ленту – белый атлас тускло блестел в свете кухонной лампы. «Ты отвечаешь за моё счастье.»
Я набрала Тимура. Длинные гудки. Ещё раз. Не берёт. В третий раз – сброс. Он меня сбросил. Значит, видел, кто звонит. Значит, знает, что сообщение ушло не той.
Чайник щёлкнул. Я так и сидела с телефоном, пока вода остыла.
Потом перечитала снова. Может, он пошутил? Может, мальчишник, пьяная глупость? Но «нас уже трое» – это не шутка. Это конкретное утверждение. Он написал «Крис», а не «Зоя». Он написал «ничего не подписывай» – значит, собирается сорвать собственную свадьбу. Или не собирается, но хочет, чтобы эта Крис ждала.
Я положила телефон на стол, экраном вниз. Встала. Подошла к окну. На улице шёл мелкий дождь – апрельский, тёплый, от которого асфальт блестит как лаковая кожа. В соседнем доме горело одно окно на третьем этаже. Кто-то тоже не спал.
Неужели Зоя ничего не замечала? Два года вместе. Два года совместных ужинов, поездок, общих планов. Она показывала мне переписку – там были сердечки, шутки, совместные фотографии. Или он умел разделять? Одна рука обнимает Зою, вторая набирает сообщение другой.
Я легла. Не спала. Потолок белый, с трещиной у карниза, похожей на речной изгиб. Лежала на спине и слушала, как за стеной соседский кот дерёт обои. Профессиональным слухом определила – когти здоровые, стрижка не нужна. Потом рассердилась на себя. Какие когти, Лада.
В два ночи повернулась на бок. В темноте белела лента на запястье.
Мама тоже молчала. Пятнадцать лет. Отец приходил домой в полвторого ночи, от него пахло чужим. Мама протирала стол. Мама варила кашу. Мама говорила мне: «Не выдумывай, папа задержался». А я видела – и лицо видела, и руки, которые тряслись, когда она помешивала в кастрюле. Когда мама ушла от него, мне было двадцать два. Она села напротив меня на этой самой кухне и сказала: «Жалею, что не ушла в тот первый раз. Мне казалось, если промолчу – всё как-нибудь наладится». Вот это «как-нибудь наладится» стоило ей пятнадцати лет и двух таблеток на ночь.
Не наладится.
Я зажмурилась и решила: утром скажу Зое. Просто покажу сообщение. Она взрослая. Она решит сама.
***
Утро пришло быстрее, чем я была готова.
Зоя открыла дверь в халате с бигуди на макушке. За её спиной двигалась Фаина Самсоновна – мать Зои, женщина с осанкой хирурга и голосом, от которого официанты выпрямлялись. Ей было под шестьдесят, но выглядела она на пятьдесят – коротко стриженная, подтянутая, в чёрной водолазке и прямых брюках. Она резала сыр ровными прямоугольниками и раскладывала на блюде с геометрической точностью.
– Лада! – Зоя обняла меня. – Я всю ночь не спала. От радости! Фаина Самсоновна, скажите Ладе, какой торт привезли.
– Трёхъярусный, – ответила Фаина Самсоновна без улыбки. – Нижний ярус кривоват. Я позвонила кондитеру.
– Мама, он не кривой, он авторский, – Зоя закатила глаза и потянула меня в спальню.
На кровати лежал открытый чемодан – вещи для медового месяца. Зоя вытащила купальник, ярко-жёлтый, с бантом на боку. Прижала к груди.
– Тимур забронировал Турцию. Сюрприз. Он когда хочет – умеет удивить. Пять ночей, всё включено, вылет послезавтра. Я узнала только вчера, он сказал после репетиции.
Она разложила купальник на кровати, потом сарафан, потом соломенную шляпу. Любовалась, перекладывала, гладила пальцами ткань. Руки пахли лилиями – она с утра собирала букеты для банкета.
– Зоя, – начала я.
– Что?
Она подняла на меня глаза. Ясные, без тревоги. Счастливые. Двадцать один год я видела эти глаза в разных состояниях – испуганные, заплаканные, злые, восторженные. Но такой чистой радости – чистой, как вода в стакане, – я не видела давно. Может быть, никогда.
– Купальник красивый, – сказала я.
Зоя расцвела.
Из кухни донёсся голос Фаины Самсоновны:
– Зоя! Парикмахер через сорок минут!
– Иду! – крикнула Зоя и убежала.
Я осталась в спальне. Закрыла дверь. Достала телефон. Сообщение на месте – «Крис, я не могу через это пройти. Давай уедем. Нас уже трое, разберёмся.» Нажала кнопку «позвонить». Палец завис над экраном. Я стояла перед зеркалом, в платье свидетельницы – голубое, до колен, – и не могла нажать.
Я ведь врач. Пусть ветеринарный. Но я знаю: прежде чем резать, нужно подтвердить диагноз. Одно сообщение – это ещё не диагноз. Это симптом. Может, у него есть объяснение. Может, я найду его до церемонии и скажу: либо ты сам говоришь Зое, либо говорю я.
Поговорю с Тимуром. Если он скажет правду – значит, трус, но хотя бы честный трус. Если соврёт – значит, я пойду к Зое.
Прижала телефон к груди. Закрыла глаза. Выдохнула. Убрала в сумку.
К одиннадцати мы приехали к ЗАГСу. Здание старое, с колоннами и цветниками по бокам крыльца. Тюльпаны – красные и жёлтые – уже раскрылись, и от клумбы тянуло сырой землёй. Тимур стоял у входа в тёмно-синем костюме, с бутоньеркой из белых фрезий – Зоя делала сама, специально для него. Рядом топтался его свидетель Костя, коллега из транспортной компании – широкий, краснолицый, с нервным смехом.
Я дождалась, пока Зоя ушла в комнату невесты поправить причёску. И подошла к Тимуру.
– Мне нужно поговорить.
Он посмотрел на меня. Скосил глаза чуть вниз – привычка, которую я замечала и раньше, но не придавала значения. Когда человек избегает прямого взгляда – у животных это знак подчинения. У людей – знак того, что им есть что скрывать.
– О чём?
– О сообщении, которое ты вчера мне отправил.
Тимур не побледнел. Не вздрогнул. Он просто перестал улыбаться – медленно, как будто ему выключили лицо. Левая сторона челюсти, чуть скошенная, стала заметнее, когда он сжал зубы.
– Ошибка, – сказал тихо. – Выпил, набрал чушь. Забудь.
– «Крис, нас уже трое». Это чушь?
Он поправил часы на запястье. Подвинул выше, потом обратно. Я уже знала этот жест – видела на дне рождения, на Новом году, в гостях у Фаины Самсоновны. Каждый раз, когда Зоя спрашивала о чём-то неудобном.
– Лада. – Он наклонился ко мне. Голос стал ровным и жёстким. – Если ты что-нибудь скажешь Зое, я расскажу ей, что это ты мне писала. Что ты ко мне липла. Я покажу скриншоты – я умею. И Зоя поверит. Ты думаешь, она поверит тебе? Тебе, которая за двадцать лет ни разу не была в серьёзных отношениях?
Он ждал, что я отступлю.
– Она решит, что ты завидуешь, – добавил он. – Просто подумай об этом.
Я молчала. Большой палец сам нашёл центр ладони – вдавился, до боли. Так я делала перед тяжёлыми операциями: секунда давления – и руки переставали думать, начинали работать.
– Я иду жениться, – сказал Тимур. – А ты идёшь быть свидетельницей. Всё.
Он развернулся и пошёл к Косте. Я стояла у колонны на крыльце ЗАГСа и чувствовала, как лента на запястье стянулась. Ту отвечаешь за моё счастье. А что, если счастье – это правда?
Мама бы сказала: молчи. Не лезь. Это не твоё дело.
Нет. Мама бы так не сказала. Мама бы сказала: «Жалею, что молчала».
Церемония прошла быстро. Зал с гербом на стене, ковровая дорожка, букет в руках у Зои. Регистратор – женщина лет сорока пяти, с поставленным голосом и лакированной укладкой – читала стандартный текст. Тимур сказал «да». Зоя сказала «да», и голос дрогнул от радости. Они обменялись кольцами. На правый безымянный – тонкое, золотое. Зоя повернулась ко мне и показала руку, сияя. Я улыбнулась. Я улыбалась двадцать один год. Это нетрудно.
Трудно было другое. Я стояла рядом, держала букет, пока они фотографировались у колонн, у тюльпанов, на фоне мокрого после утреннего дождя асфальта. И думала: он стоит рядом с ней и знает. Знает, что есть Крис. Что есть ребёнок. Что вчера ночью он написал другой женщине «люблю тебя», а утром пришёл сюда в костюме и с бутоньеркой.
Фаина Самсоновна подошла, поправила Зое воротник, посмотрела на Тимура. Ничего не сказала. Но я заметила, что она его не обняла. Пожала руку – коротко, формально. Может, чувствовала что-то? Или просто не любила чужих мужчин?
Я пошла к машине, сжимая ленту через рукав платья. Атлас нагрелся от тела. Я думала: у тебя есть ещё время. До банкета три часа. Можешь позвонить Зое, отвести в сторону, показать экран. Можешь подойти к Фаине Самсоновне. Можешь просто промолчать – и через неделю, через месяц, Зоя узнает сама. Или не узнает. Как моя мама не узнавала пятнадцать лет, пока не стало поздно что-нибудь спасти.
А если я скажу наедине, он выполнит угрозу. Фальшивые скриншоты. Ложь, аккуратно обёрнутая в его обаяние. И Зоя разорвётся между нами. Между двадцатью одним годом дружбы и двумя годами любви.
Был один вариант, при котором он не сможет переврать.
Публичный. При всех. С экраном в руке.
***
Банкет устроили в ресторане на окраине города – длинный зал с окнами на реку, скатерти цвета слоновой кости, вазы с фрезиями на каждом столе. Зоя выбирала сама. Семьдесят гостей – родня с обеих сторон, друзья, коллеги Тимура.
Я сидела по правую руку от Зои. Тимур – по левую. Между нами – невеста, перебирающая пальцами край скатерти, потому что от волнения ей нужно было что-то теребить.
Принесли закуски – мясная нарезка, тарталетки, зелень. Я пододвинула к себе тарелку с салатом и порезала его на мелкие куски. Размазала по краям. Официант дважды спрашивал, не принести ли другое блюдо. Я качала головой.
Тимур вёл себя безупречно. Улыбался, обнимал Зою за плечо, чокался с каждым, кто подходил к столу. Дважды поцеловал её в висок. Один раз взял микрофон и сказал: «Я самый счастливый человек в этом зале». Голос не дрогнул. Часы он не поправлял – руки были заняты бокалом и Зоиным плечом.
Но телефон лежал у него на колене. Я видела – сидела чуть сбоку, и мне был виден край экрана, мелькающий под столешницей. Он проверял его каждые четыре-пять минут. Быстро – разблокировал, глянул, заблокировал. Одним движением большого пальца. Как человек, который ждёт ответа.
Тост за тостом. Сначала Костя – говорил долго и путано, про «настоящих мужиков» и «крепкий тыл». Зоя вежливо кивала. Потом двоюродная сестра Тимура – молодая, громкая, с бокалом, который расплескала дважды. Потом школьная подруга Зои, Нелли, которая плакала и говорила, что Зоя заслуживает всего лучшего.
Заслуживает. Вот именно.
Между тостами играла негромкая музыка – что-то инструментальное, без слов. В окна бил закатный свет, косой и рыжий. На реке блестела рябь. Фрезии на столе уже раскрылись полностью и пахли сладковато, густо. Зоя трогала их кончиками пальцев – привычка флориста, проверить свежесть.
Я потрогала ленту на запястье. Узел держал.
Потом увидела: Тимур поправил часы. Один раз. И сразу спрятал руку под стол. На экране – зелёное поле мессенджера, белые пузыри. Он набирал сообщение. Одной рукой. Второй обнимал Зою за плечо.
Два мира. Одновременно.
Зоя повернулась ко мне.
– Ты не ешь. Тебе плохо?
– Нет. Волнуюсь перед тостом.
Полуправда. Я действительно волновалась. Но не перед тостом, который написала неделю назад – двенадцать предложений о дружбе, о Зое, о том, что она заслуживает любви. Я волновалась перед тем, что собиралась сделать вместо этого тоста.
Решение пришло не утром, не в ЗАГСе. Оно пришло здесь, за столом, когда я увидела две руки Тимура – одну на Зоином плече, другую на экране. И Зоя ничего не замечала, потому что смотрела на Нелли, которая вытирала слёзы салфеткой.
Если я скажу после свадьбы – Зоя уже будет замужем. Развод, бумаги, суд. Если скажу наедине – Тимур покажет Зое фальшивые переписки, и она разорвётся. Если промолчу – Зоя проживёт рядом с этим человеком год, пять, десять. Как моя мама. С утренней кашей и ночным тремором рук.
Оставался один способ, при котором ложь не работает. При семидесяти свидетелях и экране в руке.
Я достала телефон из сумочки. Открыла сообщение. Перечитала. «Крис, я не могу через это пройти. Давай уедем. Нас уже трое, разберёмся. Люблю тебя. Завтра после ЗАГСа ничего не подписывай – я всё отменю.»
Пальцы не дрожали. За десять лет работы я провела больше двух тысяч процедур. Одна стерилизация кота весом в девять килограммов – зверь вцепился мне в предплечье и не отпускал, пока не подействовал наркоз. С тех пор мои руки знают, что делать, когда голова ещё колеблется.
Я вдавила большой палец в ладонь. Секунда. Отпустила.
Ладно.
***
Фаина Самсоновна поднялась первой из старших. Держала бокал на уровне груди – ровно, устойчиво. Голос негромкий, но в зале стало тихо.
– Я родила Зою, когда мне было двадцать девять. Думала, что знаю, что такое любовь. Но только когда она посмотрела на меня из пелёнки – я поняла. Настоящая любовь ничего не требует. Она просто есть. Тимур, – она повернулась к нему, – я желаю тебе научиться этому. Любить просто так. Не за что-то.
Зоя вытерла глаза ладонью. Тимур кивнул – серьёзно, с выражением, которое я уже не могла воспринимать как настоящее.
– А теперь слово свидетельнице, – Фаина Самсоновна посмотрела на меня. – Лада, прошу.
Зал зашумел бокалами. Я встала.
Зоя подняла на меня глаза. В них было ожидание. Двадцать один год: она знала, что я скажу что-нибудь смешное, потом трогательное, потом подниму бокал. Мы обсуждали. Я знала свой текст наизусть.
Но сумочка уже была открыта. Телефон – в руке.
– Я хотела сказать тост, – начала я. Голос вышел ровным и тихим. Так я разговаривала с хозяевами, когда нужно было сообщить, что их животное не пережило операцию. Без паузы. Без подготовки. Просто факт. – Но вместо тоста я прочитаю сообщение, которое вчера получила от жениха.
Тишина. Не вежливая – тяжёлая. Воздух загустел. Кто-то положил вилку.
Тимур повернул голову. Медленно. Левая рука скользнула к часам и застыла.
Я подняла телефон, чтобы видеть экран, и прочитала:
– «Крис, я не могу через это пройти. Давай уедем. Нас уже трое, разберёмся. Люблю тебя. Завтра после ЗАГСа ничего не подписывай – я всё отменю.»
Я опустила руку. Посмотрела на Зою.
Она не плакала. Сидела неподвижно, с бокалом в правой руке. Левая лежала на скатерти – пальцы разжаты, как будто из них только что выпустили что-то. Браслеты не звенели.
Тимур встал. Стул за его спиной скрипнул по паркету.
– Бред. Она сама это выдумала. Это её сообщение, она мне...
– Экран не заблокирован, – сказала я. – Входящее. Отправитель – Тимур. Вчера, двадцать три сорок семь. Проверь.
Я положила телефон на его тарелку. Экраном вверх, рядом с ножом. Он не взял. Никто за столом не двигался. Где-то за стеной хлопнула дверь кухни. Из колонки всё ещё играла музыка – негромкая, ненужная.
Зоя поставила бокал. Медленно, аккуратно. Повернулась к Тимуру. И спросила голосом, от которого у меня свело плечи:
– Кто такая Крис?
Он молчал. Поправил часы.
– Нас уже трое, – повторила Зоя. – Трое. Она беременна?
Фаина Самсоновна поднялась из-за стола. Не сказала ни слова. Встала, положила руку на плечо дочери и сжала. Пальцы побелели.
Тимур открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– Зоя, я могу объяснить...
– Не здесь, – сказала Зоя.
Она встала и пошла к выходу. Спина прямая, подол покачивается. Фаина Самсоновна – следом, не оборачиваясь. Тимур остался у стола с моим телефоном на тарелке и семьюдесятью парами глаз. Костя рядом допил бокал залпом, уставился в скатерть. Двоюродная сестра прикрыла рот ладонью.
Зал загудел – вполголоса, осторожно, тот гул, который бывает после столкновения, когда все видели, но не знают, кому первому начать обсуждать.
Я стояла. Смотрела на свою левую руку.
Белая атласная лента. Тугой узел. «Ты отвечаешь за моё счастье.»
Я потянула за свободный конец. Узел поддался не сразу – Зоя завязывала намертво. Но поддался. Атлас соскользнул с запястья, и на коже осталась полоса – бледная, чуть примятая, как след от бинта. Я свернула ленту вдвое и положила рядом с телефоном на тарелку Тимура.
Он посмотрел на неё. Потом на меня.
– Ты, – начал он.
– Я отвечала за её счастье, – сказала я. – Ответила.
Забрала сумочку со стула и вышла из зала.
На террасе было прохладно. Апрельский вечер спускался на город, с реки тянуло сыростью, и фонари на набережной горели неярко, будто тоже устали. Зоя стояла у перил. Фаина Самсоновна рядом – молча, ладонь на Зоином плече.
Я подошла. Зоя обернулась. Лицо сухое, неподвижное. Браслеты не звенели – она стояла без движения, сжав руки на перилах.
Я ждала удара. Ждала: «Зачем при всех? Ты разрушила мою свадьбу. Ты могла сказать мне одной.»
Зоя посмотрела на моё запястье. На полоску от ленты.
– Ты сняла, – сказала она.
– Да.
– Почему?
– Потому что дело сделано.
Зоя отвернулась к реке. Молчала. Фаина Самсоновна прижала её к себе. На воде качался отражённый фонарь.
– Ты знала с вечера? – спросила Зоя, не оборачиваясь.
– С ночи. Он прислал мне по ошибке. Утром я пыталась поговорить с ним – он сказал, что обвинит меня. Покажет Зое фальшивые переписки. Мне нужны были свидетели.
– Семьдесят человек, – тихо сказала Зоя. – Неплохая аудитория.
Она повернулась. Глаза блестели, но слёз не было. Сухой блеск, который бывает у людей, ещё не решивших – плакать или нет.
– Ладушка, – сказала она. – Ты двадцать один год рядом. Ты думала, я поверю ему, а не тебе?
– Я не была уверена, – ответила я. – Два года любви – это много.
– А двадцать один год дружбы – это больше.
Я не ответила. Потому что именно этого я боялась. Что кольцо на правой руке окажется тяжелее ленты на левом запястье.
Зоя стянула кольцо. Тонкое, золотое, новое. Повертела в пальцах. Оно поблёскивало в свете фонаря.
– Фаина Самсоновна, мне нужен адвокат. На понедельник.
– Будет, – ответила Фаина Самсоновна. Ни одного лишнего слова. Ни одного вопроса. Она всё поняла ещё до тоста – или не поняла, но приняла мгновенно.
Зоя протянула мне кольцо.
– Подержи. Не хочу его нести.
Я взяла. Оно было тёплое от её руки. Маленькое, невесомое. Я сжала его в кулаке и почувствовала, как большой палец привычно вдавился в ладонь, но на этот раз между кожей и пальцем лежал тонкий обруч.
Мы стояли втроём у перил – Зоя, Фаина Самсоновна и я. Из зала доносился гул голосов. Кто-то нервно смеялся. Кто-то разговаривал по телефону. Музыка всё играла – негромкая, бессмысленная.
– Торт трёхъярусный, – сказала Фаина Самсоновна. – Оплачен. Жалко.
– Нижний ярус кривой, – ответила Зоя.
– Авторский, – поправила я.
Зоя посмотрела на меня. Впервые за весь вечер – улыбнулась. Не широко, не запрокидывая голову. Просто уголками. Левая бровь чуть дёрнулась.
– Заберём с собой, – сказала она. – Всё равно уже заплачено. Порежем дома.
Я кивнула. На запястье, где была лента, кожа уже привыкала к воздуху. Непривычно – и легко.
Зоя взяла меня за руку. За ту самую – левую, без ленты. Сжала пальцы. Три браслета тихо звякнули.
– Поехали домой, – сказала она.
И мы пошли.