Фаина Ивановна приходила без десяти пять. Я уже знала – бородинский хлеб, кефир, иногда пачка масла. Но стояла у прилавка минут по сорок.
Посёлок наш тихий. Двадцать минут пешком от края до края, три улицы, школа давно закрыта, фельдшерский пункт работает по средам. Магазин один – мой. То есть не мой, конечно, – я стояла за прилавком шесть дней в неделю, принимала товар по вторникам, протирала стеклянную витрину с одной и той же варёной колбасой.
Мне тридцать шесть. Развелась четыре года назад. Сын Костя живёт с отцом в областном центре – школа лучше, секции, друзья. Я осталась, потому что мама болела. А потом мама умерла, и оказалось, что уезжать уже некуда и незачем.
Фаину Ивановну я знала давно. Все знали. Восемьдесят три года, вдова, дом на окраине – четыре комнаты на одну. Дочь в Канаде. И всё.
Но в тот октябрь я впервые по-настоящему на неё посмотрела.
Она доставала из тканевой сумки кошелёк, раскладывала монеты столбиками – аккуратно, медленно, будто пересчитывала не рубли, а что-то важное. И говорила. О погоде. О том, что яблоки в этом году кислые. О коте соседки, который повадился сидеть на её крыльце. Я слушала, кивала. Потом подавала хлеб и кефир, она застёгивала сумку и уходила.
На следующий день – ровно в то же время. И на следующий.
На третий день я спросила:
– Фаина Ивановна, а дочь ваша – звонит?
Она замерла. Потом улыбнулась – тонко, одними губами.
– Кира звонит. По праздникам.
Тон был такой, что я поняла – расспрашивать не нужно. Но она вдруг сама продолжила:
– Она в Калгари. Бухгалтер. Муж правда умер пять лет назад, но она держится.
– Далеко.
– Далеко, – согласилась Фаина Ивановна. И тут же, чуть торопливее: – Но устроилась хорошо. Квартира, работа.
Я видела, как она расправила ручку сумки. Ткань с вышитыми маками поблёкла, нитки кое-где разошлись. Сумка старая – наверное, из тех времён, когда дочь ещё жила рядом.
– А когда виделись последний раз?
– В двенадцатом году. На три дня приезжала. На годовщину отца.
Тринадцать лет.
Фаина Ивановна надела пальто. Остановилась у двери.
– Женя, отложи завтра масло, я к обеду зайду.
– Конечно.
Она вышла. Дверь хлопнула. А я стояла за прилавком и думала о тринадцати годах.
После закрытия протёрла витрину, пересчитала выручку. Выручка – слово громкое. В будний день заходили человек пятнадцать. Половина – пенсионеры. Кто-то за хлебом, кто-то за крупой, кто-то просто узнать, не завезли ли новое. Я всех знала по имени. Пётр Степанович с верхней улицы. Мария Фёдоровна из дома напротив бывшей почты. Леонид Прохорович, который покупал одну и ту же пачку чая раз в неделю – этот чай давно не выпускали, и я заказывала для него похожий, с перламутровым слоном на пачке.
Записывала в тетрадь – обычную, в клетку – что заказать поставщику. Масло, мука, спички. И рядом, на полях, приписала: «Фаина Ив. – бородинский, кефир 1%». Просто чтобы не забыть заказать побольше.
Вечером поднялась к себе. Квартира над магазином – одна комната, кухня. Потолки низкие, стены тонкие, слышно, как внизу гудит витрина. Этот звук заменял тишину, которая стала слишком густой после маминой смерти.
На полке над раковиной – мамина чашка. Белая, со сколом на ручке. Я не убирала её два года. Не пила из неё. Просто стояла.
Набрала Костю. Он ответил после четвёртого гудка.
– Привет, мам.
– Привет. Как дела?
– Нормально. Контрольная по математике. Четвёрку получил.
– Молодец.
Пауза. На том конце – телевизор, чей-то голос. Обычный вечер чужой жизни.
– Мам, мне уроки надо.
– Ладно. Целую.
Сбросил. Сорок секунд. С Фаиной Ивановной у прилавка – сорок минут.
Я открыла мессенджер. Нашла контакт, который сохранила днём. Фаина Ивановна продиктовала номер, когда я попросила. «На всякий случай, – сказала я. – Вдруг что». Она кивнула и назвала цифры по одной, как считала монеты.
Кира Громова. Калгари. Я набирала сообщение минут десять. Стирала, писала, стирала. Отправила: «Здравствуйте. Это Евгения из магазина. Каждый день вижу вашу маму. Хочу поговорить, если можно».
Ответ пришёл через час. Коротко: «Что случилось?»
Я нажала вызов. Гудки шли долго – у неё было утро, а я не разобралась с разницей во времени. Потом голос – женский, настороженный:
– Алло?
– Кира, это Женя. С вашей мамой всё в порядке, – я начала с главного, потому что знала: первая мысль у дочери будет о плохом. – Я просто хотела рассказать. Она приходит каждый день. Покупает хлеб и кефир. Стоит у прилавка и разговаривает со мной. Мне кажется, ей больше не с кем.
Тишина. Далёкое гудение – то ли кондиционер, то ли обогреватель.
– Зачем вы мне звоните? – спросила Кира.
– Потому что ваша мама не позвонит сама.
Снова тишина.
– Она в магазин сама ходит? – спросила Кира тихо.
– Да. К пяти.
– Здорова?
– Насколько я вижу. Спина болит, говорит. Но ходит бодро.
Кира молчала. Я ждала.
– Спасибо, что позвонили, – сказала она наконец. – Я не понимаю, зачем вы это делаете, но спасибо.
И отключилась.
Я положила телефон на тумбочку. Посмотрела на мамину чашку. Мне на секунду показалось, что я звонила не в Калгари, а в прошлое – туда, где ещё можно было набрать маму и спросить, как она.
***
На следующий вечер позвонила Кире снова. Она ответила быстрее.
– Мама сегодня приходила. Купила хлеб и масло. Рассказала, что зацвёл декабрист. Тот, который, по её словам, не цвёл восемь лет.
– Декабрист, – повторила Кира. – Я помню. На подоконнике в большой комнате.
– Стоит. До сих пор.
Пауза.
– А она спрашивала обо мне?
– Нет. Она никогда не жалуется. Я сама рассказываю.
Кира помолчала. Потом:
– Звоните. Если не трудно.
– Не трудно.
Так и повелось. Каждый вечер, около девяти – после подсчёта выручки. Я садилась на кровать, открывала мессенджер и набирала Калгари. Разница – десять часов. У Киры утро, сборы на работу. Пятнадцать-двадцать минут разговора.
Я рассказывала – что мать купила, о чём говорила, как выглядела. В шапке или без. Жаловалась ли на спину. Улыбалась ли.
Кира слушала. Иногда переспрашивала мелочи:
– Пальто на ней зимнее или осеннее?
– Осеннее. Но она говорит, что тепло.
– Это она всегда так. Мёрзнет, но не признается.
Я стала записывать в тетрадь подробнее. Не только покупки – одежду, настроение, отдельные фразы. Кира принимала мои устные отчёты жадно, молча, иногда с одним коротким «спасибо».
В ноябре она впервые перевела деньги.
– Купите маме зимнее пальто. Сама не купит. Переведу на карту.
– Не возьмёт от чужого.
– Скажите – от дочери.
Я купила пальто в районном центре – тёплое, с капюшоном, тёмно-синее. Принесла Фаине Ивановне, когда та зашла за хлебом.
– Кира просила передать.
Она взяла пальто. Развернула. Провела рукой по ткани – медленно, задумчиво, как гладят что-то живое. Ничего не сказала. Сложила, убрала в сумку с маками. На следующий день пришла уже в новом.
А я в тетрадке написала: «Пальто – получила. Носит».
К декабрю в тетрадке появились другие строки. Пётр Степанович – ему трудно носить воду из колонки, пальцы еле гнутся. Мария Фёдоровна – дочь далеко, звонит раз в месяц. Леонид Прохорович – крыша протекла, чинить некому.
Я их видела каждый день. Они все приходили в магазин. И я поняла, что знаю про них больше, чем кто-либо, – потому что они мне рассказывали. Между делом, у прилавка, пока я подбирала сдачу. Не жалуясь – просто говорили, как живут.
И некому было слушать.
Я стала звонить не только Кире. Нашла телефон сына Петра Степановича – тот жил в другом городе, работал на заводе.
– Здравствуйте, я из магазина. Ваш отец покупает у нас хлеб. Хотела сказать – ему тяжело носить воду.
– А вы кто?
– Продавщица.
Пауза.
– Ладно. Позвоню ему.
Через неделю Пётр Степанович зашёл в магазин:
– Женя, чего ты моему Кольке звонила? Он мне вчера водонагреватель привёз. И полку прикрутил.
– Так это же хорошо.
– Хорошо-то хорошо, – проворчал он. – Но мог бы и сам догадаться.
Ушёл. А на следующий день вернулся с банкой мёда. Поставил на прилавок:
– Тебе. За беспокойство.
Я поставила мёд на полку рядом с маминой чашкой. Открыла тетрадку: «Пётр Ст. – водонагреватель. Сын Николай – откликнулся».
Вечером рассказала Кире. Она впервые за два месяца наших разговоров рассмеялась.
– Вы делаете странную работу, Женя.
– Я продавщица.
– Нет. Вы – связь. Между ними и их детьми.
Я не ответила. Потому что она назвала то, что я не решалась сформулировать.
В декабре набрала Костю. Он получил пятёрку по истории. Отец купил ему новые кроссовки.
– Мам, ты на Новый год приедешь?
– Не знаю. Магазин работает тридцать первого.
– А первого?
– Первого выходной.
– Ну приезжай.
Я хотела сказать – конечно. Но начала объяснять про автобус, расписание, зимние дороги. Костя перебил:
– Ладно, мам. Если не получится – ничего.
В его голосе не было обиды. Просто привычка. И это было хуже.
Я повесила трубку. Витрина гудела внизу. За окном – снег, фонарь, пустая улица. Я взялась связывать чужих стариков с чужими детьми, а со своим ребёнком не могла проговорить дольше минуты.
***
Январь выдался лютым. Минус тридцать держалось неделю. Магазин работал до четырёх – покупателей почти не было. Фаина Ивановна не появлялась три дня.
На четвёртый я закрыла магазин и пошла к ней.
Дом на окраине – бревенчатый, с резными наличниками, которые давно облупились. Калитка приоткрыта. Я поднялась на крыльцо, постучала. Тишина. Толкнула дверь – не заперта. В сенях холодно, почти как снаружи.
– Фаина Ивановна!
Голос из дальней комнаты, еле слышный:
– Здесь.
Она лежала под двумя одеялами. Лицо серое. Нос заложен.
– Застудилась, – сказала и попыталась улыбнуться. – Ерунда. К среде пройдёт.
На кухне – пустая кастрюля, немытая чашка. Батарея еле тёплая.
– Когда заявку подавали?
– В октябре. Обещали сантехника прислать.
Я набрала котельную. Трубку не взяли. На третий раз ответил сонный голос.
– Громова Фаина Ивановна. Батареи холодные. Заявка с октября.
– Очередь. После праздников.
– Человеку восемьдесят три. На улице минус тридцать. Какие праздники?
Он помолчал.
– Завтра пришлю.
– Сегодня.
Мне самой стало странно – я так раньше не разговаривала. Но голос шёл ровно, и мужчина это почувствовал.
– Через два часа.
Пока ждали, я сварила суп. В холодильнике нашлась картошка, морковь, остаток лука. Крупу принесла из магазина.
– Не надо, Женя.
– Надо.
– Кира узнает – волноваться будет.
– Она уже знает.
Фаина Ивановна посмотрела на меня долго.
– Ты ей звонишь?
Я кивнула.
Она отвернулась к стене. Я ждала – обидится? Скажет, что лезу не в своё? Но она тихо, не поворачиваясь, произнесла:
– Спасибо, Женя.
Сантехник пришёл через три часа. Покрутил вентиль, подтянул. Батарея загудела и стала теплеть. Я ушла вечером, когда Фаина Ивановна поела суп и уснула.
Дома набрала Калгари. Разговор длился сорок минут.
– Я должна была быть рядом, – сказала Кира. – Не вы. Я.
– Вы далеко.
– Далеко, – повторила она. И добавила то, чего раньше не говорила: – Уехала в девяносто восьмом. Мне было двадцать девять. Муж получил контракт. Мама сказала – езжай. Я поехала. Потом он умер, а я осталась. Потому что возвращаться казалось стыднее, чем жить там.
Я молчала. Иногда тишина – единственный правильный ответ.
Фаина Ивановна поправилась за десять дней. Снова стала приходить – в пальто от Киры, с сумкой. И улыбалась шире, чем раньше, – не одними губами, а со складками у глаз.
Тетрадка тем временем росла. К февралю – четырнадцать имён. Фаина Ивановна. Пётр Степанович. Мария Фёдоровна. Леонид Прохорович. Дальше – Зинаида с переулка, у которой давление и до фельдшера два километра. Ефим Кузьмич, бывший тракторист, живёт один, ест хлеб и картошку. И так далее. Четырнадцать историй, которые никто не слышал, пока они не дошли до моего прилавка.
Рядом с каждым именем – пометки. Кому из родственников позвонить. Кто откликнулся. Кому нужны лекарства. Кому – просто разговор.
В марте позвонила дочери Марии Фёдоровны. Та расплакалась и сказала, что не звонила матери четыре месяца – уволили, стеснялась, нечем помочь.
– Помощь – это не деньги, – сказала я. – Помощь – это «мам, как ты?» хотя бы раз в неделю.
Через два дня Мария Фёдоровна пришла в магазин другая.
– Лариска позвонила! Сорок минут проговорили!
Я написала в тетрадке: «Мар. Фёд. – дочь Лариса. Позвонила. Настроение хорошее».
В апреле позвонила сыну Леонида Прохоровича – тот жил где-то на юге, работал на стройке. Трубку не взял. Я набрала ещё раз, написала сообщение. Через сутки перезвонил:
– Кто это?
– Продавщица из магазина. У вашего отца крыша протекает. С осени.
– А что я могу? За тысячу километров.
– Позвонить ему можете. И денег на материал прислать. Мастера найду.
Помолчал.
– Ладно. Пришлю.
Через две недели к Леониду Прохоровичу приехал мастер из районного центра. Починил крышу за три дня. Леонид Прохорович зашёл в магазин, поставил на прилавок бутылку домашней настойки на калине.
– Тебе.
– Я не пью, Леонид Прохорович.
– Тогда угости кого.
Я поставила бутылку рядом с мёдом Петра Степановича. Над раковиной образовалась маленькая коллекция благодарностей – банка мёда, бутылка калиновки, вязаные носки от Зинаиды, которые та принесла «за хлопоты».
Кире рассказывала про каждого. Она слушала и всё чаще задавала вопросы не только про мать.
– Сколько их в посёлке – таких? Одиноких?
– Четырнадцать знаю точно. Но в соседних деревнях не меньше. Просто до них не дошла.
– Вы ведёте записи?
– В тетрадке.
– Женя, для этого ведь существуют организации. Социальные службы.
– Фельдшерский пункт работает по средам. Социальный работник – один на весь район. Приезжает раз в месяц.
Кира замолчала. Потом сказала:
– Я думаю.
– О чём?
– Пока не знаю. Думаю.
Весна в нашем посёлке – когда снег становится серым, потом чёрным, потом оседает лужами до мая. В апреле зацвела черёмуха у забора Фаины Ивановны. Я заходила к ней раз в три дня – уже не как продавщица. Не знала, как это назвать. Не подруга – разница в возрасте. Не волонтёр – я не от организации. Просто человек, которому не всё равно.
Она угощала чаем из самовара – настоящего, на углях. Мы сидели на кухне, где на подоконнике стоял декабрист – тот самый, осенью он цвёл, а теперь стоял зелёный, без цветов, но живой.
– Женя, – сказала она однажды. – Зачем ты это делаешь?
– Что именно?
– Всё. Звонишь Кире. Ходишь ко мне. Другим помогаешь. За это ведь не платят.
Я подумала. Честный ответ был сложнее, чем она ожидала.
– Мама умерла два года назад. Я была рядом. Но всё равно казалось – опоздала. Можно было больше. Разговаривать чаще. Не отмахиваться, когда она звала на чай.
Фаина Ивановна молча налила мне вторую чашку.
– Ты не опоздала. Ты здесь.
Это было так просто, что у меня защипало в носу. Но я не стала. Выпила чай и промолчала.
Мы допили. За окном темнело – в мае тени длинные. Фаина Ивановна встала, убрала чашки.
– Знаешь, Женя, – сказала она, стоя спиной ко мне. – Кира теперь сама звонит. Каждое воскресенье. Спрашивает, как дела, что готовила. Иногда плачет. Я делаю вид, что не замечаю.
Я удивилась. Кира не рассказывала мне об этом.
– Давно?
– Месяца три.
Фаина Ивановна повернулась. Не плакала. Просто стояла – маленькая, прямая, в тёплом пальто, которое купила дочь через десять тысяч километров и одни чужие руки.
– Ты научила её звонить, – сказала Фаина Ивановна.
Я покачала головой.
– Я просто начала первая.
Вышла и пошла закрывать магазин. Июнь в нашем посёлке пахнет нагретой пылью и полынью с обочины. Я шла по пустой улице и думала о том, что четырнадцать человек – это четырнадцать номеров телефонов в чужих городах. Четырнадцать детей, которые забыли или стеснялись или не могли. И один магазин, где все они оставляли свои истории – между пачкой сахара и буханкой хлеба.
Лето прошло ровно. Магазин, прилавок, выручка. Фаина Ивановна приходила к пяти. Пётр Степанович – утром. Мария Фёдоровна – к обеду. Каждый со своим разговором, каждый – с новостью или жалобой, которую выдавал за новость. Я записывала, звонила, снова записывала. Тетрадка закончилась – я купила вторую.
В августе Ефиму Кузьмичу стало плохо. Я вызвала скорую из районного центра – ехали полтора часа. Пока ждали, сидела с ним на крыльце, поила водой. Он оказался не просто «бывший тракторист». Когда-то собирал транзисторные приёмники и продавал по деревням. Жена умерла двадцать лет назад. Сын жил в Сибири, звонил на Пасху и на Новый год.
– Женя, – сказал Ефим Кузьмич, когда скорая наконец приехала. – Ты, случаем, не ангел?
– Продавщица.
– Ну, продавщица, – он усмехнулся. – Продавщица, которая всем нужна.
Я записала в тетрадке: «Еф. Кузьм. – скорая, увезли на обследование. Позвонить сыну Фёдору». Набрала сына. Тот ответил глухим голосом:
– Отец? Что с ним?
Через три дня Фёдор приехал. Первый раз за четыре года.
***
В сентябре Кира позвонила первой. Обычно звонила я – в девять, как по часам. Но в тот день телефон зазвенел в обед.
– Женя, мне нужно поговорить. Не про маму. То есть про неё тоже. Но не только.
Я убавила радио над прилавком.
– Слушаю.
– Я прилечу на следующей неделе.
За весь год Кира ни разу не произнесла «я приеду». Присылала деньги. Расспрашивала. Один раз плакала двадцать минут. Но ни разу.
– Серьёзно?
– Билет куплен. Вылет в четверг. В пятницу буду.
Я хотела спросить – зачем. Не стала. «Зачем» прозвучало бы как «сомневаюсь». А я не сомневалась. Я ждала этого.
– Фаина Ивановна обрадуется.
– Знаю, – сказала Кира. – Я год себе это говорила. Пора.
Она прилетела в пятницу. Я не видела – принимала товар. Но Фаина Ивановна пришла в три, на два часа раньше обычного. В пальто от Киры. Глаза красные, но лицо – светлое.
– Кира приехала.
– Знаю.
– Устала с дороги, спит. Я за хлебом. И за тортом. Есть торт?
Торта не было. Но нашлись вафельные коржи и сгущёнка.
– Завтра испеку.
– Не надо, Женя. Ты и так...
– Надо.
На следующий день принесла торт – домашний, из вафельных коржей. Мама так делала. Рецепт простой: коржи, сгущёнка, масло. Ничего особенного. Но Фаина Ивановна смотрела на него так, будто я принесла что-то невозможное.
Кира стояла в прихожей. Я увидела её впервые после года голоса в трубке. Невысокая, светлые волосы до плеч. На лице – та же складка у рта, что и у матери. Та же привычка наклонять голову, когда слушает.
– Женя, – она взяла меня за руки. Ладони холодные, хотя в доме тепло. – Я вас представляла другой.
– Какой?
– Старше. Солиднее. По телефону вы звучали как человек с огромным жизненным опытом.
– Мне тридцать шесть.
– Знаю. Но по делам – на все шестьдесят.
Мы сидели на кухне Фаины Ивановны. Чай, торт. Фаина Ивановна рассказывала про черёмуху, про кота соседки, про то, что в этом году грибов не было. Кира слушала, кивала. И в доме становилось теплее – не от батареи, а оттого что за столом три женщины, и ни одной не нужно торопиться.
Потом Кира сказала:
– Женя, покажите тетрадку.
– Какую?
– Ту, где записываете. Вы рассказывали – имена, заметки. Хочу увидеть.
Я принесла тетрадку из магазина. Обычную, в клетку. Обложка потёрлась, углы загнулись. На первой странице – список товаров для заказа. На второй – «Фаина Ив. – бородинский, кефир 1%». И дальше, страница за страницей.
Кира листала молча. Я видела, как менялось её лицо. Она читала имена, пометки, телефоны родственников. «Пётр Ст. – водонагреватель, сын Николай, откликнулся». «Мар. Фёд. – дочь Лариса, позвонила». «Еф. Кузьм. – скорая, обследование, сын Фёдор приехал». Четырнадцать имён. С датами, заметками.
Кира закрыла тетрадку. Положила на стол. Посмотрела на меня.
– Женя, вы понимаете, что это?
– Тетрадка.
– Нет. Это реестр подопечных. База. Это то, с чего начинается настоящая работа.
Я не поняла.
– Какая работа?
Кира отодвинула чашку. Выпрямилась. И я увидела – это уже не та женщина, которая плакала в трубку полгода назад. Бухгалтер с двадцатилетним стажем. Человек, который привык считать, выстраивать, планировать.
– Думала об этом полгода, – сказала она. – С тех пор как вы начали рассказывать не только про маму. Про Петра Степановича. Марию Фёдоровну. Про всех.
– И что?
– В районе – сотни таких людей. Не в одном посёлке, а в десяти, двадцати. Старики, которых забыли. Которым некому позвонить. Некому принести лекарства. Некому починить крышу.
– Все это знают.
– Знают. Но никто не делает то, что делаете вы. Вы единственная, кто берёт телефон и звонит чужим детям. Кто ведёт записи. Кто помнит, что у Ефима Кузьмича давление.
Я молчала. Фаина Ивановна тоже. На стене тикали часы – старые, с кукушкой, которая давно не работала.
– Я хочу зарегистрировать благотворительный фонд, – сказала Кира. – Помощь одиноким пожилым людям. Юридически оформлю. Средства на первый год – есть. Нужен директор. Человек, который знает каждого. Который умеет слушать. Который уже всё это делает – просто без зарплаты и статуса.
– Вы хотите, чтобы я...
– Да.
Фаина Ивановна повернулась ко мне. Складки у глаз – не от усталости. От улыбки.
– Женя. Соглашайся.
Я не ответила в тот вечер. Сказала – подумаю. Вернулась домой. Витрина гудела внизу. Мамина чашка стояла на полке.
Набрала Костю. Он ответил после второго гудка.
– Привет, мам.
– Привет. Как дела?
– Нормально. В футбол играли после школы. Гол забил.
– Здорово.
Пауза. Но на этот раз я не стала ждать, пока он скажет «мне уроки».
– Костя, хочу тебе кое-что рассказать.
И рассказала. Про Фаину Ивановну. Про тетрадку. Про звонки в Калгари. Про Киру и её предложение. Говорила минут десять – больше, чем за все наши звонки за последний год.
Костя слушал. Потом сказал:
– Мам, это круто. Ты как супергерой. Только без плаща.
Я засмеялась. По-настоящему, до слёз, впервые за долгие месяцы.
– Так соглашаешься? – спросил он.
– Ты как думаешь?
– Думаю – да.
Через три дня Кира разложила документы на столе Фаины Ивановны. Устав. Протокол. Заявление на регистрацию. Всё напечатано, пронумеровано.
Фаина Ивановна сидела у окна. Декабрист за её спиной стоял зелёный, терпеливый. Сумка с маками лежала на коленях.
Кира положила ручку передо мной. Обычную, шариковую, синюю.
Я вспомнила, как год назад стояла за прилавком и записывала на полях: «Фаина Ив. – бородинский, кефир 1%». Как набирала незнакомый номер в Калгари, не зная, что сказать. Как объясняла сантехнику, что человеку восемьдесят три и минус тридцать на улице. Как варила суп из чужой картошки. Как учила себя разговаривать с собственным сыном дольше минуты.
Я подписала все три листа – устав, протокол, заявление. Ровным почерком: «Евгения Олеговна Карпова». И рядом – дату: семнадцатое октября две тысячи двадцать шестого года.
Потом достала из фартука тетрадку в клетку. Раскрыла на чистой странице и написала первую строчку: «День первый».