Фаина Самсоновна подкараулила меня у почтовых ящиков вечером во вторник. Я возвращалась с работы, ещё в закрытых ботинках посреди жаркого июня – утром схватила первое, что попалось в прихожей, и только на улице поняла, что ноги горят. А она уже караулила – в вязаной кофте поверх халата, с пакетом картофельных очисток, прижатым к бедру.
– Динка, подожди. Дело есть.
Я остановилась. Фаина жила этажом ниже и знала про каждого в подъезде больше, чем управляющая компания. Ей шёл восьмой десяток, левый глаз различал только контуры, зато слух работал так, что она угадывала соседа по звуку шагов на лестнице.
– Свекровь твоя в субботу приходила, да? С банками.
– Было дело.
– Так вот. Она уходила и на площадке, между вторым и третьим, по телефону разговаривала. Я мусор выносила, а она у окна стояла, спиной ко мне. Громко говорила. Будто одна во всём доме.
Я переложила сумку из правой руки в левую. Подождала.
– Говорит кому-то: «Лидочка, приезжайте спокойно, на всё лето. Комната свободная, ребята всё равно на даче пропадают. Я ключи сделаю, встречу на вокзале».
Ребята – это мы с Тимуром. Ни на какую дачу мы не собирались. Дачи у нас не было. И комнату я никому не обещала.
– Точно так сказала?
– Слово в слово. С памятью у меня порядок, Динка. С глазами беда, а память – тут.
Она постучала себя пальцем по виску. Я поблагодарила её, поднялась на третий этаж, отперла дверь.
В квартире пахло разогретой пиццей – Тимур заказал доставку, не дожидаясь меня. Он сидел в большой комнате за тремя мониторами, наушники на голове, пальцы по клавиатуре. Писал код. Я не стала трогать. Разулась, прошла на кухню, поставила чайник.
Меня зовут Дина. Мне тридцать четыре. Я работаю кадастровым инженером. Каждый рабочий день через мои руки проходят выписки из ЕГРН – документы, где написано, кто чем владеет. Квартиры, земельные участки, нежилые помещения, гаражи. Я привыкла к формулировкам «правообладатель», «вид права: собственность», «дата государственной регистрации». К печатям и штампам – на указательном пальце правой руки давно не сходило чернильное пятно от штемпельной подушки.
Эту квартиру – двухкомнатную, на третьем этаже кирпичного дома в спальном районе – я купила сама. Мне тогда было двадцать шесть. Я первый год работала, получала немного, но мама помогла с первоначальным взносом. Остальное – ипотека. Пять лет, каждый месяц, без единого пропуска. Последний платёж сделала в две тысячи двадцать третьем. В ЕГРН записано: собственник – Закирова Диана Рамильевна. Одна. Без долей, без обременений, без вторых фамилий.
Тимур переехал ко мне после свадьбы, пять лет назад. Его мать, Римма Касьяновна, тогда приехала «посмотреть условия» – обошла обе комнаты, потрогала обои в прихожей, заглянула под раковину в ванной. И сказала: «Ну, хоть квартира у сына хорошая».
Я промолчала. Тимур – тоже.
С того дня свекровь называла квартиру «нашей». «У нас две комнаты, хватит на всех». «У нас балкон на южную сторону, помидоры вызрели бы». «У нас третий этаж, без лифта, зато ноги крепче». Каждый раз – «у нас». Будто она здесь жила, платила за свет, белила потолки и чинила кран в ванной.
Чайник щёлкнул. Я залила кипятком кружку, бросила пакетик. Достала телефон. Последнее сообщение от свекрови – субботнее: «Динка, буду к трём, привезу банки для варенья». Банки – пять штук, литровые, пыльные – стояли теперь в коридоре, у стены. Я тогда ещё думала: зачем тащиться через полгорода с пятью банками?
Теперь понятно. Банки – предлог. Приехала осмотреть комнату.
Маленькая комната – четырнадцать метров. Там стоял диван, стеллаж с рабочими папками, гладильная доска за шторой в углу. Я проводила в ней вечера: разбирала схемы земельных участков, пила чай без сахара, просто сидела в тишине, когда большая комната была занята Тимуром и его клавиатурой. Мой кабинет. Единственное место в квартире, которое я оборудовала полностью под себя – от цвета стен до расположения полок. Именно его Римма Касьяновна обещала людям, которых я ни разу не видела.
Я отпила чай. Подбородок стянуло – знакомое ощущение, плотнее злости, ближе к решимости. Ладони легли на колени, дыхание замедлилось. Это приходило каждый раз, когда свекровь переступала черту. А она переступала регулярно. Передвинет мебель без спроса. Наведёт порядок в моём шкафу, пока нас нет. Вызовет электрика, не предупредив. Каждый раз – мелочь. Но из мелочей складывалось ощущение, что ты у себя дома – в гостях.
Моя мать терпела свою свекровь тридцать лет. Бабушка Клара командовала каждой мелочью: какие шторы вешать, какую кашу варить ребёнку, во сколько возвращаться. Мама мыла посуду после праздников и вытирала лицо полотенцем, стоя спиной к комнате. Она думала, что я не замечаю. Но я замечала – и в четырнадцать лет пообещала себе: со мной так не будет.
Только пообещать оказалось проще, чем выдержать. Свекровь – не случайная женщина. Это мать мужа. Человек, который родил того, с кем ты каждый день. Ей шестьдесят один, двадцать лет она проработала завучем – привыкла раздавать указания и быть правой. Десять лет назад похоронила мужа и осталась одна. Звонит Тимуру каждый вечер – коротко, на три минуты, спросить про борщ и сказать «спокойной ночи, Тимурчик».
Но сегодня она перешла из мелочей в другую категорию. Распорядилась чужой собственностью. Пообещала чужим людям комнату в чужой квартире. Обещала ключи. Это уже не про передвинутую мебель.
Я допила чай, вымыла кружку, вытерла стол. Тимур так и сидел в наушниках. Решила: сегодня не буду поднимать тему. Сначала подумаю. Потом – действую.
***
Разговор с Тимуром случился на следующий вечер. Среда.
Он сидел на кухне, ел макароны с тушёнкой – его стандартный ужин, когда я задерживалась. На плите стояла сковорода, в раковине – нож с налипшим луком. Я села напротив.
– Тимур, твоя мама собирается поселить кого-то в нашей квартире?
Он не поднял глаза. Вилка замерла над тарелкой – на секунду, не больше. Потом продолжил есть.
– Она что-то говорила. Я не вникал.
– А стоило бы.
Он положил вилку. Потёр переносицу двумя пальцами – так делал всегда, когда разговор касался матери. Этот жест я знала как своё чернильное пятно.
– Лидия какая-то. Они с мамой в санатории познакомились, два года назад. Мама говорила, что у них ремонт, деваться некуда, а комната пустует.
– Какая комната пустует?
– Ну, маленькая. Ты там всё равно.
Он осёкся. Понял, что сказал.
– Я там «всё равно» – что? Не живу? Не работаю?
– Дин, я не это имел в виду.
– А что?
Он убрал тарелку в мойку. Включил воду, хотя мыть явно не собирался. Стоял спиной ко мне – широкой, чуть сутулой – и молчал.
– Я поговорю с ней, – сказал наконец.
– Когда?
– Завтра позвоню.
– Ты не позвонишь.
Он обернулся. В глазах – не обида. Усталость. Тимур любил нас обеих. И именно поэтому не мог ничего сделать – каждый шаг навстречу одной означал шаг от другой.
– Позвоню, – повторил он тише.
– Ладно.
Моё «ладно» не означало «я верю». Оно означало «я поняла, что помощи не будет».
На следующее утро, в четверг, я приехала на работу на полчаса раньше. Кабинет ещё стоял пустой – Надя, моя напарница, подтягивалась к девяти, а Михалыч, старший инженер, – к десяти, если повезёт. Я включила компьютер. Открыла базу Росреестра.
Ввела адрес своей квартиры. Кадастровый номер помнила наизусть – как номер телефона мужа. Восемь цифр после двоеточия, тире, ещё пять. Пальцы набрали за три секунды.
Заказала расширенную выписку из ЕГРН. Для чужих объектов эта процедура занимала у меня по полчаса – запрос, верификация, печать. Для своего хватило десяти минут. В выписке значилось: правообладатель – Закирова Диана Рамильевна, дата регистрации – двадцать третье октября две тысячи восемнадцатого, основание – договор купли-продажи. Одна фамилия. Одно лицо. Документ был сухой, казённый, как все бумаги из реестра. Но именно в этой сухости – сила. Против записи в ЕГРН не поспоришь. Это не мнение, не чувство, не «мне кажется». Это факт, зарегистрированный государством.
Я распечатала выписку, сложила лист вдвое и убрала в конверт. Конверт – в сумку, во внутренний карман, рядом с проездным.
– Рано сегодня, – сказала Надя, заходя с пластиковым стаканом кофе. – Случилось чего?
– Рабочий момент, – ответила я.
– Ага. А то лицо у тебя такое, будто не рабочий.
Я промолчала. Открыла первый запрос дня – межевой план для дачного участка в пригороде. Потом второй. Третий. День покатился как обычно: чертежи, координаты, согласования. Руки работали на автомате, а голова считала ходы.
В пятницу вечером, вернувшись домой, я увидела в прихожей на тумбочке квитанцию. Маленькую, жёлтую, с синей печатью мастерской. «Изготовление дубликата ключа – 2 шт.». Дата – суббота, та самая, когда Римма Касьяновна привозила банки. Значит, пока я была в душе, она взяла ключ, спустилась в мастерскую на первом этаже соседнего дома и заказала два дубликата. Для «Лидочки» и для её мужа.
Я сложила квитанцию вчетверо, убрала в тот же конверт, к выписке.
Потом прошла в маленькую комнату. И остановилась в дверях.
Гладильная доска стояла не за шторой, а у стены – сложенная. Книги на стеллаже были сдвинуты влево, а на освободившейся полке лежало чистое полотенце, аккуратно сложенное вчетверо. На подоконнике – пустая ваза. Не моя. Стеклянная, с фигурным краем. Римма Касьяновна привезла её в субботу вместе с банками.
Она не просто обещала комнату. Она уже готовила её к заселению.
Я поставила гладильную доску обратно за штору. Полотенце убрала в шкаф. Вазу вынесла на кухню.
Тимур с матерью, конечно, не поговорил. Я спросила в пятницу вечером.
– Не успел. Релиз горит, весь день на созвонах.
– Понятно.
– Дин, на выходных точно.
Я кивнула. И задала другой вопрос:
– Когда приезжают мамины знакомые?
Он моргнул.
– Она говорила, в воскресенье. Утренним поездом.
– Спасибо.
Он насторожился. Я стояла у кухонного окна, спиной к нему, убирала сухую посуду в шкаф.
– Дин, ты чего задумала?
– Ничего особенного.
– Дин.
– Тимур. Я справлюсь.
Он знал меня достаточно, чтобы не спорить с этим тоном.
Субботний вечер тянулся медленно. Я вымыла полы на кухне и в прихожей, перебрала бельё в шкафу – не потому что нужно было, а потому что руки требовали дела. Потом стояла у окна маленькой комнаты и смотрела во двор. Внизу мальчик катал мяч по асфальту, две женщины разговаривали на лавочке. Обычный летний вечер. Июньский свет стоял до десяти, золотистый, тягучий.
Спать легла в одиннадцать. Тимур уже дышал ровно – засыпал мгновенно, как выключатель. А я лежала на спине и смотрела в потолок.
Думала о Римме Касьяновне. О том, как она плакала на нашей свадьбе. Искренне, без театра – просто стояла в кремовом платье и плакала, потому что сын женился, а муж не дожил. Как присылает Тимуру фотографии рассады каждый апрель. Как приезжает без предупреждения, потому что для неё предупреждение – лишнее: она же мать, какие предупреждения.
Вчера вечером, когда я убирала посуду, Тимур сказал: «Мама хорошее имела в виду». Я промолчала. Может, и имела. Только «хорошее» в понимании Риммы Касьяновны – это когда она решает за всех, а все благодарно кивают. Когда была завучем, этот метод работал. Учителя соглашались, родители не спорили. Но я – не учительница на педсовете.
Ладони стали влажными. Я вытерла их о простыню и потянулась к телефону на тумбочке. Экран вспыхнул синим. Может, позвонить ей прямо сейчас? Ночью. Сказать: «Римма Касьяновна, это моя квартира, вы не имеете права приглашать людей без моего согласия. Давайте решим между нами, без посторонних». По-человечески. Без свидетелей. Без документов.
Палец завис над её именем в контактах.
Я убрала телефон. Положила обратно экраном вниз.
Нет. Она не услышит. Для Риммы Касьяновны слова – это фон, который можно перебить. Она всю жизнь руководила. Чтобы остановить такого человека, нужен не разговор. Нужен факт, напечатанный на бумаге, с печатью и датой.
Перевернулась на бок. Закрыла глаза. Уснула только под утро, когда за окном серело.
***
Проснулась в семь от будильника. Воскресенье.
Тимур спал. Я встала, умылась, включила кофеварку. Достала из шкафа рубашку – светло-серую, с воротником-стойкой. Не праздничную. Рабочую. Из тех, в которых хожу на выездные проверки. Надела, застегнула.
Достала из сумки конверт. Выписка и квитанция за ключи – на месте. Убрала обратно.
Поезд прибывал в десять тридцать – я проверила расписание накануне. От вокзала до нашего дома – сорок минут на автобусе. Значит, к половине двенадцатого гости будут здесь.
Я позвонила маме. Не ради совета – ради голоса.
– Ма, доброе утро.
– Динка! Что-то рано для воскресенья. Не спится?
– Просто так. Как кошка?
– Опять штору ободрала. Я повесила старую, а она и старую порвала. Хоть без штор живи.
Я рассмеялась. Мама услышала что-то в моём смехе – тишину за ним, что ли, – и спросила:
– У тебя всё хорошо?
– Да. Разберусь сегодня с одной историей.
– Серьёзная?
– Управляемая.
Мама помолчала. Потом тихо:
– Если что – звони.
– Обязательно.
Я нажала отбой. Допила кофе, вымыла кружку. Тимур вышел из спальни – помятый, в серой футболке, щурился от света.
– Мать сегодня приедет, – сказал он, не глядя на меня. – С этими своими.
– Я знаю.
– Дин, может, я позвоню? Скажу, что не надо?
Он стоял посреди кухни, босой, и потирал переносицу. Мне стало его жаль – коротко, но всерьёз. Тимур правда не мог. Его мать – единственный родитель, который остался. Десять лет назад отец умер, и с тех пор Тимур боялся ссориться с ней, будто любая крупная ссора могла её забрать тоже.
– Не звони, – сказала я. – Всё уже решено.
– В каком смысле?
– В том смысле, что я знаю, как поступлю.
Он открыл рот. Закрыл. Налил себе кофе и ушёл в комнату.
Без четверти двенадцать хлопнула подъездная дверь внизу. Потом голоса на лестнице – сначала приглушённые, потом громче. Стук каблуков Риммы Касьяновны, мягкий шорох обуви за ней, глухое постукивание колёсиков чемодана по бетонным ступеням. Высокий, чуть звенящий голос свекрови я различила тут же: «Осторожнее, тут порожек, давайте чемодан мне». И второй голос – женский, незнакомый, мягкий: «Ой, Риммочка, да мы сами, он не тяжёлый».
Потом – звяканье ключей. Металлический скрежет в замке, секунда тишины, щелчок. Римма Касьяновна открывала мою дверь своим дубликатом.
Я стояла в прихожей. Сумка – на плече.
Дверь распахнулась. Первой вошла свекровь – в бежевом плаще, хотя на улице под тридцать. В обеих руках пакеты. За ней – женщина примерно её возраста, невысокая, в клетчатой ветровке, с дорожной сумкой через плечо. И мужчина – чуть старше, в льняной кепке, с синим чемоданом на колёсиках.
– О, Динка, ты дома! – Римма Касьяновна улыбнулась так, будто ничего необычного не происходило. – Познакомься: это Лидия Павловна и Геннадий Борисович. Мы с Лидочкой в Кисловодске подружились, я тебе рассказывала.
Не рассказывала. Я не стала уточнять. Протянула руку.
– Дина. Очень приятно.
Лидия Павловна пожала ладонь – осторожно, нерешительно. Геннадий Борисович кивнул, снял кепку, поставил чемодан у стены. В прихожей тут же стало тесно от чужих вещей. Дорожная сумка Лидии Павловны прижалась к моей обувной полке, чемодан загородил проход к ванной. Геннадий Борисович бережно повесил кепку на крючок у двери – мой крючок, с которого я каждое утро снимала рабочий пропуск.
– Проходите на кухню, – сказала я. – Чай?
– Ой, спасибо, с дороги бы горяченького, – ответила Лидия Павловна.
Римма Касьяновна уже шла по коридору. Заглянула в маленькую комнату, хмыкнула удовлетворённо:
– Лидочка, вот сюда! Тут и диванчик, и шкафчик, и окно во двор. Тихо, соседи наверху не топают.
Я поставила чайник. Достала четыре кружки, расставила. Римма Касьяновна крикнула в глубину квартиры: «Тимурчик, иди, гости приехали, поздоровайся!» Тимур вышел, пожал руку Геннадию Борисовичу, кивнул Лидии Павловне, сказал «добро пожаловать» и тут же вернулся к себе. Чайник вскипел. Я разлила кипяток, бросила пакетики, пододвинула сахарницу к гостям.
Лидия Павловна рассказывала про ремонт – трубы менять, рабочие обещают к августу закончить, а кто им верит. Римма Касьяновна кивала, пододвигала ей печенье из пакета.
– А Тимурчик у нас программист, – сказала она гостям, кивнув в сторону большой комнаты. – Целыми днями за компьютером. Динка тоже работает, с бумагами, с картами. Серьёзное дело – кадастр?
– Серьёзное, – подтвердила я.
– Вот видите. А комнатка всё равно пустует. Динка, ты же весь день на работе, а вечером в большой комнате с Тимуром сидишь. Зачем тебе маленькая?
Я помешала чай. Не ответила.
Лидия Павловна бросила на меня быстрый взгляд – настороженный, будто почувствовала, что что-то не так. Геннадий Борисович молча изучал рисунок на кружке.
– Римма Касьяновна, – сказала я ровным голосом, – вы со мной это не обсуждали.
– А что тут обсуждать? Комната пустует, людям жить негде, рабочие по всей квартире.
– Она не пустует. Там мой кабинет.
– Ну какой кабинет, Динка, папки да гладильная доска.
Я положила ложку на блюдце. Аккуратно, без стука. Посмотрела свекрови в глаза.
– Римма Касьяновна. Это моя квартира.
Тишина длилась три секунды. Может, четыре. Лидия Павловна замерла с кружкой на полпути ко рту. Геннадий Борисович опустил глаза. Римма Касьяновна выпрямилась на стуле и приподняла подбородок.
– Динка, не начинай. Тимур тут живёт. Это общее, семейное.
Я открыла сумку. Достала конверт. Из конверта – сложенный лист формата А4. Развернула, расправила ладонью на столе между кружками. Указательный палец – с чернильным пятном на подушечке – лёг рядом с нужной строкой.
– Это выписка из Единого государственного реестра недвижимости. Актуальная, от этой недели. – Я повела пальцем по строке. – Вот здесь: «Правообладатель: Закирова Диана Рамильевна». Это я. Квартира приобретена мною в две тысячи восемнадцатом году, за три года до брака. Это моя личная собственность. Не совместная. Не семейная. Моя.
Римма Касьяновна смотрела на лист. Не на меня – на лист. Буквы, печать, дата. Подбородок дрогнул, но она не отвела глаза.
Лидия Павловна тихо поставила кружку на стол. Посмотрела на Римму. Потом на меня.
– Римма, ты говорила, квартира Тимура, – сказала она негромко.
– Лидочка, подожди, – начала свекровь, но голос дал трещину.
– Нет-нет, – Лидия Павловна поднялась. – Мы не хотим неудобства создавать. Гена, бери чемодан. Мы найдём гостиницу, тут район большой, что-нибудь будет. Прости, Дина.
Геннадий Борисович встал молча, надел кепку, взял чемодан. За всё время, кроме «здравствуйте» в прихожей, он не произнёс ни слова. Лидия Павловна на секунду коснулась моей руки – быстро, почти случайно – и посмотрела мне в глаза. Не осуждающе. Скорее с чем-то похожим на облегчение: она, видимо, и сама понимала, что ситуация неправильная, но не знала, как из неё выйти.
Они ушли тихо. Дверь закрылась с негромким щелчком. На кухне остались трое: я, Римма Касьяновна и два нетронутых чая.
***
Свекровь молчала.
Она сидела прямо, сцепив пальцы на столешнице, и смотрела на выписку. Я не убирала лист – он лежал между нами, как развёрнутая карта, на которой чётко обозначены границы.
Прошла минута. В большой комнате скрипнуло кресло – Тимур. Но он не вышел.
– Я тебе добра хочу, – наконец сказала Римма Касьяновна. Голос стал ниже, будто она сама прижала его к горлу. – Людям помочь хотела. Тебя бы никто не трогал. Пожили бы тихо, тебе и заметно не было бы.
– Вы не спросили меня.
– Я мать Тимура.
– Вы мать Тимура. А квартира – моя. Это разные вещи.
Она отвела взгляд к окну. Правое плечо привычно ушло вперёд – след десятилетий с тяжёлой сумкой на одной стороне. Мне стало её жаль – коротко, остро, – но я не позволила этому чувству задержаться.
– И ещё. Вы сделали дубликат моих ключей. Без моего ведома.
Я достала из конверта квитанцию. Положила рядом с выпиской. Жёлтый листок, синяя печать мастерской – «Изготовление дубликата ключа, 2 шт.».
Римма Касьяновна посмотрела на квитанцию. На меня. На стену. Губы стиснулись. Подбородок дрожал, но она не расплакалась. Этого я не могла ей не отдать – она из тех, кто не давит слезами.
– Ключи верните, пожалуйста. Оба.
Она медленно достала из кармана плаща связку. Отцепила два новых ключа – блестящих, они звенели тоньше, чем старые. Положила на стол рядом с квитанцией.
Я убрала ключи в карман.
Мы молчали. Было слышно, как тикают часы в прихожей. Где-то на улице проехал автобус – шум мотора, шипение дверей, и снова тишина.
– Вы можете приходить сюда, Римма Касьяновна. Вы мне не чужой человек. Но решения в этой квартире принимаю я.
Свекровь встала. Медленно надела плащ, застегнула все пуговицы, хотя на улице было тепло. Взяла сумку, перекинула через правое плечо – привычным, годами отработанным движением. У двери остановилась.
– Тимурчику скажи – я звонила.
– Скажу.
Она вышла. Я закрыла дверь. Постояла секунду в прихожей, слушая, как стихают шаги на лестнице.
Банки с пыльными крышками по-прежнему стояли у стены. Пять штук. Я переставила их на антресоль, к коробке с ёлочными игрушками.
Из большой комнаты выглянул Тимур. Он стоял в дверном проёме, босой, в серой футболке.
– Ушла?
– Да.
– Как она?
– Молча.
Он потёр переносицу. Помялся. Потом:
– Сильно обиделась?
Я повернулась к нему.
– Тимур. Твоя мать пять лет говорила «у нас». У нас квартира, у нас комната, у нас балкон. А потом на основании этого «у нас» пригласила чужих людей жить в моём доме. И сделала им ключи от моей двери. Без единого разговора со мной.
Он молчал.
– Так вот. «У нас» – не бывает. Есть «у меня». И пока я жива – никто не будет распоряжаться этим домом без моего слова. Не потому что я злая. А потому что я за него платила сама.
Тимур кивнул. Не сразу – после паузы. Но кивнул.
– Ты права, – сказал он тихо. – Я знаю. Я должен был сам, раньше.
– Да. Должен был.
Он опустил глаза. Потом:
– Замок менять будем?
– Нет. Ключи у меня. Твоя мама может приходить – но пусть звонит. Мне или тебе. Как гость, не как хозяйка.
– Ладно.
Он пошёл на кухню. Достал из холодильника сыр и хлеб. Я подошла, взяла помидоры и нож. Мы нарезали бутерброды бок о бок, молча. Только молчание было другим – не пустым, а плотным, как стена, которую поставили на место, где раньше висела штора.
В воскресенье вечером Римма Касьяновна позвонила Тимуру. Я слышала его половину разговора из кухни. «Да, мам. Нет. Нет, я не сержусь. Мам, она права. Это её квартира. Нет, мам, не надо. Я тебя люблю. Да, приеду в четверг. Привезу рыбу, как просила».
Он повесил трубку и зашёл ко мне. Мы посмотрели друг на друга. Я ждала, что скажет «может, не стоило так». Или «ты слишком жёстко». Но он сказал:
– Она говорит, что поняла.
– Посмотрим.
– Дин. Спасибо, что не кричала.
Я кивнула.
Перед сном зашла в маленькую комнату. Включила свет. Диван, стеллаж, гладильная доска за шторой. Всё на месте. Вазу с фигурным краем, которую привезла Римма Касьяновна, я поставила обратно на подоконник – пустую. Пусть стоит. Как напоминание. Не ей – мне.
Я выключила свет и закрыла дверь. Свою дверь, в своей квартире.