Полотенце я складывала одним и тем же движением – вдоль, поперёк, ещё раз вдоль. Двадцать восемь лет подряд. Край к краю, печать «РЖД» всегда сверху – синие буквы по белой вафельной ткани. Руки давно запомнили порядок, и я могла складывать вслепую, думая о чём угодно. О списке белья. О том, что в титане накипь и надо бы почистить. О том, что Лёшка опять не позвонил в воскресенье.
Сын жил в Екатеринбурге. Женился два года назад, звонил редко. Говорил: «Мам, у нас всё хорошо». И замолкал, потому что после этой фразы ему было нечего сказать, а мне – спрашивать неловко. Я привыкла. К молчанию вообще привыкаешь быстро, когда работаешь проводницей. Шум колёс заменяет разговоры.
Я проверила замки на туалетах, протёрла поручни в тамбуре, пересчитала стаканы в подстаканниках. Двадцать четыре штуки – ровно половина вагона. Остальные лежали в ящике под полкой служебного купе. Шестой вагон, плацкарт, пятьдесят четыре места. Мой вагон.
Фёдор Палыч, начальник поезда, заглянул в тамбур. Крупный, с коротко стриженной головой и вечной папкой под мышкой.
– Рая, аптечку проверяла?
– Перед сменой.
– Покажи.
Я достала из шкафчика зелёную коробку, открыла крышку. Бинт стерильный – две упаковки. Перекись водорода. Нашатырный спирт. Анальгин. Жгут резиновый. Перчатки одноразовые – одна пара.
Палыч кивнул.
– Нормально. Жара стоит, мало ли что. Бабульки падают через одну.
Он ушёл по составу. Я закрыла аптечку, убрала на место. За окном служебного купе плыл перрон Минеральных Вод – июльское марево над шпалами, кирпичное здание вокзала, пустые скамейки в тени. Пахло горячим железом и чем-то сладким от ларька с выпечкой на привокзальной площади. Три часа дня, солнце высоко, форменная рубашка давно прилипла к спине.
Через двадцать минут – посадка. Ещё один рейс. Кисловодск – Краснодар.
Я работала проводницей с девяносто седьмого года. Мне тогда было двадцать три – молодая, быстрая, с тяжёлой косой, которую приходилось прятать под берет. Сейчас коса давно обрезана, волосы убраны коротко, только медные пряди у висков выбиваются из-под форменного берета и завиваются от влажности. Мне пятьдесят один. За все годы – ни одного серьёзного происшествия. Пьяные – бывали. Обмороки от жары – случались. Один раз у мужчины прихватило спину так, что он не мог встать с полки, и пришлось вызывать скорую в Армавире. Но чтобы по-настоящему страшно – такого не было.
Посадка началась в четыре часа. Я встала у входа, проверяла билеты, помогала затаскивать чемоданы. Мужчина с рюкзаком – второе место. Семья: мать, отец, девочка лет семи с плюшевым кроликом – с четырнадцатого по шестнадцатое. Бабушка с тяжёлой корзиной, из которой тянуло абрикосами, – двадцать второе. Подросток в наушниках, не поднявший глаз от телефона, – тридцать шестое, верхнее.
И – Дина.
Она появилась на перроне за три минуты до отправления. Шла медленно, катила за собой спортивную сумку на колёсиках. Лицо бледное, круглое, губы сухие, растрескавшиеся. Тёмные волосы стянуты в хвост. На ней была свободная серая футболка, под которой живот выпирал высоко и заметно – не спутаешь. Шлёпанцы на ногах – розовые, стоптанные.
Она протянула билет.
– Шестое место, – сказала я, глянув. – Нижняя боковая.
И тут же посмотрела на живот.
– Сама едешь?
– Сама, – кивнула она.
Я забрала у неё сумку. Тяжёлая, килограммов пятнадцать. Затащила в вагон, поставила у полки.
– Садись. Бельё принесу.
Она села, выдохнула. Положила ладони на живот – привычным движением, каким беременные держатся за своих, не думая. Посмотрела на меня, будто хотела что-то спросить, но передумала.
Я принесла комплект: простыня, наволочка, полотенце. То самое – белое, вафельное, с печатью.
– Чай будешь?
– Попозже. Спасибо.
– Меня зовут Раиса Кондратьевна, – сказала я и кивнула на бейджик. – Если что-нибудь нужно – я в служебном купе. В начале вагона. Не стесняйся.
Она чуть улыбнулась.
– Дина. Динара.
Простое имя. Лёгкое. Но я его запомнила с первой секунды. Потому что уже тогда внутри шевельнулось тревожное – не страх, нет. Предчувствие, что этот рейс будет не таким, как все предыдущие.
Поезд тронулся. Минводы поплыли за окном – киоски, бетонный забор, гаражи. Потом поля. Потом зелёные холмы Предкавказья с блестящей полоской реки далеко внизу. Я стояла у окна в тамбуре, держась за поручень, и думала о Дине. О том, какой у неё срок. О том, одна ли она. И о том, что до Краснодара – часов десять пути.
***
Вечер навалился медленно. Солнце долго ползло к горизонту, степь за окном стала рыжей, потом серой, потом тёмной. Я разнесла чай – стаканы в тяжёлых подстаканниках, кипяток из титана. Сахар кусковой, в бумажных пакетиках.
Дина взяла стакан обеими руками. Пила осторожно, мелкими глотками. Живот упирался в край столика.
Я присела на свободную полку напротив. На минуту – дольше нельзя, вагон ждёт.
– Далеко едешь? – спросила я, хотя знала по билету.
– В Краснодар. К маме.
– Рожать?
Она вздрогнула. Потом опустила глаза.
– На десять метров видно, да?
– Видно, Дина.
Она засмеялась – тихо, коротко.
– Через три недели срок. Но мама сказала: приезжай раньше. А самолёт нельзя – врач запретила, с тридцать шестой недели не пускают. Ну я и поехала поездом.
– А муж?
– На вахте. В Тюмени. Трубу кладёт до августа. Сказал – прилетит, когда рожу.
Она произнесла это ровно, спокойно, но пальцы на стакане побелели. Молодая совсем. Двадцать три года. Одна в плацкарте, с тяжёлой сумкой и животом на тридцать седьмой неделе. И до мамы ещё полстраны ночного пути.
Я встала.
– Если что-нибудь будет не так – зови. Сразу. Не терпи. Поняла?
– Поняла. Спасибо, Раиса Кондратьевна.
Я пошла по вагону. Раздала бельё опоздавшим, собрала стаканы, ответила на вопрос бабушки с абрикосами: «Дочка, а в Кропоткине стоянка долгая?» – «Три минуты, бабуль». Проверила туалеты. Вытерла столик, залитый чаем в третьем отсеке.
Обычный вечер. Обычные дела.
Но в голове крутилось: лишь бы ничего не случилось. Лишь бы доехала нормально.
Темнело. Степь за окном стала чёрной. Фонари станций мелькали и гасли. Я включила ночное освещение – тусклые голубые лампы по одной в каждом отсеке. Пассажиры укладывались. Бабушка с абрикосами захрапела ещё до Невинномысска, прижав корзину к боку. Парень в наушниках повернулся к стенке. Девочка с кроликом сопела на нижней полке, мать подоткнула ей одеяло.
В двадцать три тридцать я прошла по вагону в последний раз перед ночной тишиной. Дина лежала на боку, подложив под живот свёрнутое одеяло. Глаза закрыты, дыхание неровное – длинный вдох, долгая пауза, рваный выдох. Я постояла рядом. Пять секунд. Потом пошла к себе.
Служебное купе – два квадратных метра за занавеской. Откидной стул, столик с маршрутным листом, рация на крюке, шкафчик с документами. Я села, вытянула ноги. За перегородкой – стук колёс. Ровный, размеренный. За столько лет этот звук стал привычнее собственного дыхания.
В полночь – Армавир. Стоянка восемь минут. Я открыла двери, выпустила двоих, приняла одного – заспанного мужчину с чемоданом. Воздух на перроне пах нагретым асфальтом и чем-то приторно-цветочным. Фонари гудели. Пустая платформа. Рыжий кот быстро перебежал рельсы.
Закрыла двери. Поехали.
В час ночи я вскипятила воду в титане – привычка. Даже если никто не попросит чай, кипяток должен быть горячим. Мало ли.
В час сорок – Кропоткин. Стоянка три минуты. Поезд встал, постоял, дёрнулся. Перрон – три фонаря, будка обходчика, тёмный вокзал с запертыми дверями. Ни души. Покатились дальше.
Через двадцать минут после Кропоткина я услышала звук.
Не крик. Стон. Низкий, глухой, сквозь стиснутые зубы. Потом шорох ткани. И снова стон, громче.
Я встала, вышла из купе. Голубой свет ночника лежал на полу косыми полосами. В вагоне было тихо и тепло, пахло бельём и спящими людьми.
Дина сидела на полке, упершись ладонями в матрас. Футболка мокрая на спине, волосы прилипли к вискам. Лицо совсем белое.
– Раиса Кондратьевна, – прошептала она. – Кажется, началось.
Я присела рядом.
– Что именно?
– Воды. Отошли. Минут десять назад.
У меня свело живот – резко, коротко, будто мне самой стало больно. Но правая рука уже потянулась к рации, а левая легла Дине на плечо.
– Фёдор Палыч, шестой вагон, Мирошина. У меня пассажирка рожает. Место шестое, нижнее боковое. Воды отошли. Нужна скорая к прибытию в Краснодар.
Треск. Пауза. Голос Палыча – сонный и тут же чёткий:
– Рая, повтори.
– Пассажирка рожает. Двадцать три года, тридцать семь недель. Скорую на вокзал.
– Принял. Свяжусь с диспетчером. Врач в составе есть?
– Не знаю. Проверю.
Я повернулась к Дине.
– Лежи. Не вставай. Я на минуту.
И пошла по составу.
В пятом вагоне проводница Зоя спала – я постучала, разбудила. Она проверила списки пассажиров, покачала головой: никто не указывал медицинского образования. В четвёртом – то же. В третьем проводник Юра протёр глаза, полистал журнал. «Не, Рай, нету. Один мужик из девятого места говорил, что ветеринаром учился, но бросил на третьем курсе». В первом и втором вагоне – пусто.
Нет врача. Ни одного на весь состав.
Я шла обратно через гремящие тамбуры, через переходные площадки, и считала минуты. Прошло семь. За это время могло произойти что угодно.
Вернулась в свой вагон. Дина стонала, вцепившись в простыню. Ногти впивались в ткань. Рядом сидела бабушка с нижней полки – та самая, с абрикосами. Корзину отставила в сторону, руку Дины держала в своих.
– Я проснулась, услышала, – сказала бабушка тихо. – Помогу чем смогу.
– Спасибо, – ответила я. – Держите ей руку.
И достала аптечку.
Бинт. Перекись. Ножницы. Перчатки – одна пара, единственная. Нашатырь. Ничего для родов. Это поезд, не роддом.
Я метнулась в служебное купе и выхватила из стопки три полотенца. Белые, вафельные, с синей печатью «РЖД». Смочила одно тёплой водой из титана. Два других положила рядом с Диной на чистую простыню.
– Дина, послушай. Врача в поезде нет. Скорая ждёт в Краснодаре. Но до Краснодара два с лишним часа. И, похоже, твой малыш решил не ждать. Слышишь меня?
Она кивнула. Зубы стиснуты, по вискам текли капли.
– Я не врач, – сказала я. – Но двадцать восемь лет работаю в дороге. Курсы первой помощи проходила четырежды. Мы с тобой справимся. Слышишь?
Она перехватила мою руку. Пальцы горячие, мокрые, цепкие.
– Мне страшно, Раиса Кондратьевна.
– И мне, – ответила я. – Но паниковать будем после. Сейчас – дело.
Натянула перчатки. Расстелила сухое полотенце под Диной. Второе – приготовила для ребёнка. Третьим, влажным, вытерла Дине лицо и шею.
Пассажиры из соседних отсеков проснулись. Кто-то выглядывал из-за шторки, кто-то ушёл в другой конец вагона. Мужчина с газетой – немолодой, молчаливый – принёс пластиковую бутылку с водой и упаковку влажных салфеток, поставил рядом и молча ушёл. Мать девочки с кроликом подошла, спросила: «Помочь?» Я попросила закрыть шторки с обеих сторон прохода. Она закрыла.
Рация зашипела.
– Рая, диспетчер подтвердил. Скорая будет у шестого вагона в Краснодаре. Как обстановка?
– Схватки частые, минуты две-три между. Скоро.
– Держись.
Легко сказать. Я стояла на коленях в проходе плацкартного вагона, и подо мной стучали колёса, а передо мной двадцатитрёхлетняя девчонка кусала собственную ладонь, чтобы не кричать в голос. За окном – ни огонька, ни фонаря, абсолютная чернота. И я понимала ровно одно: всё, чему учили на курсах, сводилось к двум словам – «вызовите скорую». Скорую я вызвала. Но она ждала в двух часах.
Значит, оставалось делать то, что могу.
***
Следующий час я помню кусками. Не потому что забыла – потому что время шло не минутами. Промежутками между схватками.
Я вымыла руки перекисью до локтей. Менять перчатки не на что – одна пара, единственная. Встала на колени рядом с полкой Дины.
Бабушка шептала ей что-то тихо, нараспев. Поглаживала по мокрым волосам. Я не вслушивалась – мне нужно было думать.
На курсах говорили: главное – не навредить. Не тянуть за пуповину. Не торопить. Не резать ничего самой. Обеспечить тепло ребёнку. И ждать медиков.
Я ждала. И делала всё остальное.
Две минуты тишины. Стон. Пауза на выдох. Снова тишина. И так – раз за разом. Стук колёс отмерял секунды.
Потом схватки участились – каждые полторы минуты. Дина вцепилась в поручень верхней полки обеими руками и сжала зубы. Лицо серое от напряжения, футболка насквозь мокрая. Бабушка отодвинулась, дала мне место.
Я увидела головку. Тёмную, мокрую, маленькую.
И руки, которые тряслись последние полчаса, вдруг замерли. Ладони стали сухими, пальцы – точными. Годы привычки делать то, что нужно, когда нужно. Руки знали лучше головы.
– Тужься, Дина. Сильно. Ещё раз.
Она выдохнула, стиснула поручень и выгнулась. Раз. Два. На третий – я подхватила.
Плечики. Тело. Горячее, скользкое, невесомое – совсем крохотный.
Мальчик.
Он лежал у меня на ладонях, и я ждала.
Одна секунда. Две. Три.
Тишина.
Бабушка замерла с открытым ртом. Дина подняла голову, глаза огромные.
«Ну давай же, – прошептала я беззвучно, одними губами. – Давай, маленький».
Пальцы задрожали. Впервые за всю ночь – по-настоящему, мелко, неконтролируемо.
И тут он вздохнул.
Коротко, рвано, будто всхлипнул. Набрал воздуха. И заорал – тонко, сердито, требовательно, как будто возмущался: зачем тут так тесно и зачем так ярко горит эта лампа?
Я завернула его в полотенце. Белое, вафельное, с синей печатью «РЖД». Буквы легли ему на спину – между крохотных лопаток. Он был красный, мокрый, тёплый и помещался на двух моих ладонях. Ладони широкие, сухие, рабочие – столько лет замков, поручней и комплектов белья. И вот на них лежал человек.
Я положила мальчика Дине на грудь. Она обхватила его руками, прижала к себе и замолчала. Ни звука, ни слова. Закрыла глаза и держала.
Бабушка плакала, утирая глаза кончиком платка. Мужчина из соседнего отсека стоял за шторкой и тихо хлопал. Откуда-то из дальнего конца вагона спросили: «Мальчик или девочка?» Я ответила: «Мальчик». Шёпот прошёл по вагону, и кто-то тоже хлопнул, а кто-то негромко сказал: «Ну слава богу».
Пуповину я не трогала. Не резать, не тянуть. Курсы помню. Накрыла обоих одеялом, подоткнула края. Дина дышала ровно. Мальчик перестал кричать и затих – прижался к матери, устроился.
Потом я встала, вышла в тамбур и прислонилась спиной к двери.
Руки тряслись. Не когда принимала – тогда были железные. А вот теперь, когда всё кончилось, тряслись так, что я не могла расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке. Мне нужен был воздух. Я опустила окно тамбура, и в лицо ударил горячий ночной ветер – полынь, нагретый щебень, далёкий запах кукурузных полей. За окном – ни огонька. Только стук колёс.
Рация треснула.
– Рая?
– Мальчик. Живой. Оба в порядке. Пуповину не трогала.
Пауза.
– Молодец, Рая.
Палыч отключился.
Я простояла в тамбуре ещё минуту. Может, две. Потом застегнула пуговицу, вытерла лицо тыльной стороной ладони и пошла обратно в вагон.
В Краснодар мы прибыли в начале шестого. За окном – розовое небо, длинные тени от столбов, белое здание вокзала. Перрон мокрый после поливальной машины, воздух уже тёплый, но утренняя свежесть ещё держалась.
Скорая стояла прямо у шестого вагона – белый «газель» с оранжевой полосой. Двое – фельдшер и медсестра – поднялись через тамбур. Я провела их к Дине. Фельдшер – немолодой, плотный, с короткими толстыми пальцами – осмотрел мать и ребёнка, пережал и перерезал пуповину стерильным зажимом, проверил давление.
– Состояние стабильное, – сказал он медсестре. – Грузим.
Дину вынесли из вагона на носилках. Она лежала на боку, прижимая к себе мальчика. Он по-прежнему был завёрнут в полотенце с печатью «РЖД» – мятое, влажное, но Дина не отдавала. Держала обеими руками.
На перроне я подошла к носилкам. Нагнулась.
– Дина.
Она открыла глаза. Лицо усталое, но живое – не такое серое, как ночью.
– Спасибо, – сказала она. – Раиса Кондратьевна.
Она прочитала имя с моего бейджика. Я кивнула и ничего не смогла сказать в ответ. Ни слова. Только кивнула ещё раз. Что-то тёплое и тяжёлое стояло внутри, чему я не знала названия. Может, это облегчение. А может – что-то совсем другое.
– Маме позвони, – выговорила я наконец. – Она ждёт.
Дину погрузили в машину. Двери захлопнулись. Скорая развернулась на площади и уехала – мимо парковки, мимо утренних такси, мимо редких прохожих. Я стояла на перроне и смотрела, пока белый кузов не пропал за поворотом.
Потом вернулась в вагон. Перестелила полку – бельё в мешок, матрас протёрла перекисью. Вымыла руки. Сложила оставшиеся полотенца – вдоль, поперёк, ещё раз вдоль.
Фёдор Палыч пришёл через сорок минут.
– Рапорт напиши.
– Напишу.
– И отдохни. Обратный рейс не раньше четырнадцати.
– Я знаю.
Он помолчал. Потом спросил:
– Сколько лет вместе работаем, Рая?
– Много.
– Ты первый раз ребёнка приняла?
– Первый.
– Надеюсь, последний.
– Я тоже.
Он ушёл. Я написала рапорт – три страницы от руки. Время, место, обстоятельства, действия. Фамилия пассажирки. Пол ребёнка. Состояние обоих на момент передачи бригаде. Подпись. Дата.
А потом села в служебном купе на откидной стул и несколько минут просто сидела. Поезд стоял. Тихо. Где-то капала вода из крана. Солнце уже добралось до окна и легло жёлтой полосой на пол.
Мне пятьдесят один. Сын далеко. Муж – бывший, давно бывший. Одна квартира, одна работа, одна сумка с вещами на смену. Один маршрут.
А теперь – ещё мальчик. В полотенце с печатью «РЖД». Который орал так, что бабушка заплакала.
Я улыбнулась – впервые за эту ночь. Не от облегчения, а просто так.
***
Лето кончилось быстро. Август прошёл в жаре и рейсах, сентябрь – в дождях. Деревья вдоль перрона в Минводах пожелтели, потом облетели. Пассажиров стало меньше – курортный сезон схлынул.
В октябре мне дали стажёрку. Катя, двадцать два года, выпускница транспортного техникума. Узкие плечи, форма висит свободно – на два размера больше, берет съезжает на лоб. И привычка: каждые десять секунд убирать чёлку за правое ухо.
Первый рейс с ней – Кисловодск – Краснодар. Вопросы каждые три минуты.
– Раиса Кондратьевна, а титан когда включать?
– За час до отправления.
– А бельё по сколько комплектов?
– Пятьдесят четыре. По числу мест.
– А если пассажир буянит?
– Начальнику поезда по рации. И не вступать в спор.
– А если кому плохо?
Я посмотрела на неё.
– Аптечку доставай. Нашатырь, если обморок. Анальгин, если голова. И рацию. Всегда – рацию.
Она кивнула и убрала чёлку за ухо.
Катя старалась. Бельё складывала неровно – ткань топорщилась с углов, печать «РЖД» оказывалась то сбоку, то внизу. Но чай разносила аккуратно, стаканы не роняла. С пассажирами говорила тихо, вежливо – иногда слишком вежливо, те настораживались.
– Не части с «пожалуйста», – сказала я ей после третьего рейса. – Одного раза хватит. Иначе пассажир думает, что ты виновата.
Она засмеялась. Потом посерьёзнела.
– Раиса Кондратьевна, а правда, что вы летом ребёнка в вагоне приняли?
Я помолчала.
– Правда.
– И как? Страшно было?
– Страшно, – ответила я. – Но руки знали, что делать. Голова – нет. А руки знали.
Она посмотрела на мои ладони. Широкие, сухие, с короткими ногтями.
– Я бы не смогла, – сказала Катя тихо.
– Смогла бы. Когда надо – все могут.
К декабрю она освоилась. Перестала путать места, научилась открывать тамбурную дверь одним движением – рычаг вниз, толчок плечом, шаг назад. В январе меня попросили написать характеристику. Я написала: «Справляется, дисциплинирована, работу не бросит». Коротко. Но хватило – Катю закрепили за мной в пару на постоянный маршрут.
Зима прошла. За ней – весна. Поезда пахнут по-разному: зимой – сырым металлом и углём от старой печки в тамбуре, весной – мокрой землёй из открытых окон и свежей травой на откосах, летом – нагретым пластиком и крепкой заваркой.
В июле жара вернулась. Знакомая, густая, минводская – перрон плывёт в мареве, пассажиры обмахиваются газетами, бутылки с водой раскупают за минуту.
Третье июля. Рейс Кисловодск – Краснодар. Обычный.
Катя раскладывала бельё по полкам – ровнее, чем год назад, но до моих стопок ей ещё далеко. Я проверяла аптечку.
Бинт – четыре упаковки. Перекись. Нашатырь. Перчатки – три пары, не одна. Я сама докупила после того случая. И ещё – зажим для пуповины, стерильный, в заводской упаковке. Тоже сама.
Катя заглянула в купе.
– Всё готово, Раиса Кондратьевна. Посадка через десять минут.
– Хорошо.
Она ушла. Я достала телефон – посмотреть время.
И увидела сообщение.
Незнакомый номер. Краснодарский код.
«Здравствуйте, Раиса Кондратьевна. Это Дина, помните – из поезда. Год назад вы помогли мне и моему сыну. Я вас долго искала – писала в приёмную РЖД, мне подсказали ваш маршрут. Хочу вам кое-что показать».
Ниже – фотография.
Мальчик. Круглолицый, темноглазый, в голубой панамке. Сидит на коленях у молодой женщины. Дина – повзрослевшая, загорелая, с собранными волосами, в светлом платье. За ними – зелёный куст, деревянный забор, край дома. Двор.
Мальчик смеялся. Рот приоткрыт, два нижних зуба, ладошки хлопают.
Ещё одно сообщение:
«Его зовут Раис. Мы назвали в честь вас. Ему сегодня ровно год».
Я прочитала дважды. Потом ещё раз. Прижала тыльную сторону ладони к глазам и простояла так секунд десять. Может, пятнадцать. Мне было пятьдесят два года, и я за все эти годы ни разу не плакала на работе. Но тут чуть не сорвалась.
Раис. Мальчик из полотенца с печатью «РЖД». Ему год. У него два зуба и голубая панамка. И его назвали в честь меня.
Я взяла телефон и набрала ответ. «Дина, помню. Каждый рейс помню. Красивый мальчик. Расти, Раис». Нажала «отправить».
Потом убрала телефон в карман, встала, открыла шкафчик. На верхней полке – стопки полотенец, белые, вафельные, с синей печатью. Я взяла одно. Развернула. Провела большим пальцем по буквам «РЖД». Год назад я завернула в такое же чужого ребёнка. А он оказался не чужой.
– Раиса Кондратьевна! – голос Кати из тамбура. – Посадка через пять минут!
Я сложила полотенце – вдоль, поперёк, ещё раз вдоль – и вышла из купе.
Катя стояла у двери вагона, поправляя берет. За год повзрослела – плечи расправились, форма почти по фигуре. Чёлку по-прежнему убирала за ухо, но реже.
Я протянула ей полотенце.
– Это зачем? – она удивлённо подняла брови. – У меня в стопке есть.
– Это отдельно. Не в стопку. В аптечку, наверх, чтобы достать за секунду.
– Зачем?
Я посмотрела на неё. На молодое лицо, на узкие руки, которые уже научились складывать бельё ровно и открывать тамбурную дверь одним движением.
– Никогда не знаешь, для чего понадобится, – сказала я. – Но пусть лежит наготове. Всегда наготове.
Катя взяла полотенце, повертела, пожала плечами. Убрала в аптечку – наверх, как я сказала.
– Готово.
– Тогда открывай.
Она отщёлкнула замок тамбурной двери. На перрон хлынул горячий июльский воздух, и первые пассажиры двинулись к ступенькам – мужчина с чемоданом, молодая пара, подросток с рюкзаком.
Я вручила Кате стопку билетных бланков и встала рядом у входа. Новый рейс. Тот же маршрут. Новые лица.
А в аптечке шестого вагона – чистое полотенце с печатью «РЖД». Наготове.