Кактус на подоконнике не цвёл восемь лет. Лариса купила его в день развода – в цветочном напротив здания суда, за сто двадцать рублей. Маленький, колючий, в пластиковом горшке с отколотым краем. Продавщица тогда сказала: поливайте раз в месяц, и он будет стоять вечно. Лариса подумала – мне бы так. Чтобы раз в месяц, и хватало.
С тех пор кактус жил на кухонном подоконнике, между солонкой и радиоприёмником. Зелёный, плотный, равнодушный ко всему. Не засох. Не обиделся, что забыли полить. Не ушёл к соседке. Идеальный сожитель.
– Баба Лара, а почему у тебя цветов нету? – спросила Даша, размазывая ложкой остатки каши по тарелке. – У мамы красные розы на подоконнике. Три штуки.
– У мамы муж есть, – ответила Лариса. – Мужья дарят розы. А у меня кактус. Нам хватает.
Даше было шесть, и она задавала вопросы обо всём подряд – от расположения звёзд до количества дырок в дуршлаге. Гостила у бабушки каждые две недели: Соня привозила из Тулы в пятницу вечером, забирала в воскресенье после обеда. Ровно как по расписанию. Лариса любила расписания – в них есть логика.
Она жила в Серпухове четвёртый год. Купила дом с крыльцом, маленьким двором и забором из зелёного профлиста. Дом был не новый – кирпичный, шестидесятых годов, с толстыми стенами и печкой, которую давно переделали под газовый котёл. Во дворе помещались раскладной стол, два пластиковых стула и картонная коробка с Дашиными мелками. На крыльце – три ступеньки и перила, которые Лариса красила сама в прошлом мае.
Дом она нашла сама – профессия обязывала. Работала риелтором девятый год. Показывала чужие квартиры, считала метры, составляла договоры. Знала наизусть, сколько стоит квадратный метр в центре и на окраине, чем отличается кадастровая стоимость от рыночной, почему окна на северную сторону сбивают цену. И где-то по дороге научилась оценивать не только метры. Мужчину в очереди – по обуви. Соседку по улице – по состоянию забора. Коллегу – по скорости перезвона.
Мне сорок восемь, думала она иногда. Двенадцать лет одна. Дочка выросла, замуж вышла, внучку родила. А я – оценщик. Смотрю, прикидываю, решаю: стоит ли вложений. И всё чаще решаю – нет.
Глеба Рогова она давно не прикидывала. Просто потому, что его не было.
Сообщение в групповом чате одноклассников выпуска девяносто шестого года появилось в четверг вечером. Лариса стояла у мойки, домывала тарелки после ужина. Даша в комнате смотрела мультфильм – из телевизора шёл тонкий заячий голос и бодрая музыка. Телефон на столе коротко звякнул.
Лариса вытерла руки о полотенце с петухами. Взяла телефон.
Чат она не открывала месяца три. Иногда туда кто-нибудь скидывал фотографию – с юбилея, с дачи, с чьей-нибудь свадьбы. Лариса ставила сердечко и закрывала.
Новое сообщение было от Глеба Рогова. На аватарке – мужчина в оранжевой рабочей куртке, на фоне чего-то стального и громоздкого. Лицо загорелое. Скулы – широкие, с ямкой ближе к подбородку. Такие скулы не меняются.
«Привет всем. Есть кто из серпуховских?»
Лариса прочитала. Положила телефон. Домыла последнюю тарелку. Вытерла. Поставила в сушилку. Снова взяла телефон.
Глеб Рогов.
Она не думала о нём – почти. Разве что в июне, когда по обочинам расцветали дикие ромашки – белые, с ярко-жёлтой серединкой. Тогда где-то глубоко, ниже рёбер, шевелилось что-то, и Лариса привычно задвигала это обратно, как ящик стола.
Тридцать лет назад он принёс ромашки к школе. В последний день, перед выпускным. Стоял у ограды в рубашке, которая стала мала в плечах за одно лето, – и держал пучок полевых цветов, перевязанных суровой ниткой. Белые головки торчали в разные стороны, стебли были неровные, влажные.
«Это тебе, Лар. Не розы, но зато честные.»
Она тогда засмеялась. Забрала. Дома поставила в банку из-под маминого компота – литровую, стеклянную. Мама ворчала: банка хорошая, а ты в неё траву. Цветы простояли четыре дня, потом засохли, и Лариса выбросила их. Но банку почему-то оставила.
Потом было лето. Тёплые вечера на лавке у школы. Его голос, его плечо рядом, запах скошенной травы с пустыря за стадионом. Потом сентябрь – и Глеб ушёл в армию. Писал первые полгода – неровным почерком, на тетрадных листах в клетку. Лариса отвечала на каждое. Потом письма стали реже. Потом кончились.
Ей было восемнадцать. Она ждала, потом перестала. Жизнь казалась длинной.
Теперь ей сорок восемь. И она точно знала – жизнь короткая. В ней есть рубли, есть графики показов. И нет места для мальчиков с ромашками у школьной ограды.
Она закрыла чат и пошла укладывать Дашу.
Но ночью, когда Даша засопела на соседней подушке, а за окном стемнело и стали слышны сверчки, Лариса снова открыла телефон. Экран резанул глаза синим.
На сообщение Глеба ответили трое. Кто-то написал: «Рогов, ты живой?» Кто-то поставил смеющийся смайлик. Лида Маркова – первая парта, чёлка и веснушки – написала: «Глеб, Ларка Степанова тоже в Серпухове! Привет ей от меня.»
И Глеб ответил: «Ларка? Серьёзно?»
А потом – отдельным сообщением, в личку:
«Привет, Лар. Лида написала, что ты тоже в Серпухове. Как ты?»
Лариса читала, и экран чуть подрагивал – пальцы, оказывается, были не такие спокойные, как хотелось.
***
Утро. Ванная. Зубная щётка. Своё отражение в зеркале – короткая стрижка, которую подравнивала сама раз в месяц: на висках покороче, на затылке подлиннее. Без серёжек. Без макияжа. Деловая, собранная.
Что ответить Глебу Рогову? «Привет, нормально»? «Привет, хорошо, а ты»? Потом вежливый обмен фактами – чем занимаешься, женат ли. Через неделю переписка угаснет, и оба забудут. Как забывают название улицы, по которой прошли один раз.
Она ответила: «Привет. Живу, работаю. Как сам?»
Он ответил через двадцать три минуты – Лариса заметила, потому что засекла. Писал коротко, без запятых, как пишут люди, привыкшие не к текстам, а к рациям. Буровик, вахтовик. Ханты-Мансийский округ, два через два – два месяца на скважине, два дома. Между вахтами живёт у старшего брата в Подольске. Разведён пять лет. Сын взрослый, двадцать четыре, в Тюмени, работает на газоперерабатывающем.
Лариса прочитала – и поймала себя. Буровик – зарплата неплохая, но нестабильная. Живёт у брата – своего жилья нет. Разведён пять лет – или отпустило, или тянет. Она смотрела на текст как на описание объекта: количество комнат, состояние коммуникаций, адекватность запроса.
И одёрнула себя. Это не объект. Это Глеб Рогов.
Два дня переписка шла осторожно. Разведка. Каждый сообщал факты – сухо, без подробностей. Лариса: риелтор, разведена двенадцать лет, дочь Соня в Туле, замужем, внучка Даша, шесть лет. Глеб: буровик, разведён, сын Артём, двадцать четыре. Никто не задавал главного вопроса – зачем пишем?
На третий день Лариса не выдержала.
«А ты помнишь последний день в школе?»
Ответ пришёл через минуту. Одну. Лариса засекла.
«Помню. Ромашки. Ты смеялась и говорила что мама убьёт за банку»
Она смотрела на экран и не понимала, откуда это чувство – как будто в груди сдвинулся кирпич, который лежал там так давно, что стал частью стены. Целая жизнь прошла. Два развода – её и его. Дети, работа, переезды. А он помнит банку.
Закрыла переписку и позвонила Соне.
– Мам? Что случилось?
Голос дочери – настороженный. Лариса звонила редко, обычно писала. Звонок значил – что-то.
– Ничего не случилось. Вопрос есть. Ты помнишь, я рассказывала когда-нибудь про одноклассника? Глеба?
Пауза. Потом Соня сказала:
– Это который с ромашками?
– Откуда знаешь?
– Мам. Ты мне рассказывала, когда мне было четырнадцать. Вы с папой только разъехались. Ты сидела на кухне, выпила полбутылки, и говорила – был один человек, дарил мне полевые ромашки, а я его не дождалась.
Лариса молчала. Она этого не помнила. Или не хотела.
– Мам, к чему вопрос? Он написал?
– Появился в чате одноклассников. Мы переписываемся.
Тишина. Потом Соня заговорила тихо – тем голосом, которым успокаивала Дашу перед сном:
– Мам. Ты одна двенадцать лет. Я знаю, что ты говоришь «мне нормально», и знаю, что врёшь. У тебя кактус вместо цветов и радио вместо разговоров.
– Мне нормально, – сказала Лариса. Автоматически, как произносила «алюминиевый профиль, двухкамерный стеклопакет».
– Не нормально, – ответила Соня. – За двенадцать лет ты ни разу не привела домой мужчину. Ни разу. Даже ради чая.
Лариса хотела ответить – и не нашла что. Потому что Соня была права. Были мужчины – на работе, на рынке, в очереди за документами. Был даже коллега, который полгода приглашал на кофе. Но Лариса каждый раз прикидывала. И каждый раз решала – не стоит.
– Ладно, – сказала она. – Мне пора, показ скоро.
Показа не было. Она положила трубку и пошла к подоконнику. Кактус стоял – зелёный, колючий, бесстрастный. Лариса плеснула в горшок воды из кружки. Кактус промолчал.
Вернулась к телефону.
Новое сообщение от Глеба: «Лар я буду в Подольске в следующие выходные. Могу заехать в Серпухов. Если ты не против»
Не против. Слово чужое, вежливое. Как «если вас устроит стоимость».
Она долго держала телефон. Набирала и стирала. «Давай» – стёрла. «Можно» – стёрла. «Заезжай» – стёрла. «Надо подумать» – стёрла. «Нет, не надо, зачем всё это» – стёрла.
Подошла к окну. За забором – улица, тополь у соседского дома, почтовый ящик на столбе. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь, в которой всё расставлено по местам.
Вернулась к телефону.
Написала: «Приезжай. В субботу. Адрес скину.»
И скинула – сухо, как скидывала клиентам: номер дома, ориентир, пометка «зелёная калитка, не перепутаешь».
Отправила и положила телефон экраном вниз. Чтобы не смотреть.
***
Суббота наступила слишком быстро.
Лариса проснулась в шесть – без будильника, от тишины. Даша ещё спала, разбросав руки по подушке. За окном серело – рассвет в июне ранний, с запахом травы и остывшего за ночь асфальта.
Встала, пошла на кухню. Включила чайник. Радиоприёмник стоял на подоконнике рядом с кактусом – старый, с крутящимся колёсиком настройки. Иногда включала его по утрам, ловила какую-нибудь волну с песнями. Сегодня не стала.
Чай остыл в кружке, пока она стояла перед зеркалом в ванной. Ругала себя – за то, что вымыла голову шампунем, который дочь привезла из Тулы, дорогим, с травяным запахом. За то, что достала из шкафа платье – льняное, серое в мелкую полоску, которое не надевала два года. Оно оказалось чуть свободнее, чем помнила. За то, что трижды протёрла стол на кухне, хотя он и так был чистый.
Мне сорок восемь, сказала она отражению. Хватит.
Отражение не ответило.
Даша проснулась в восемь и тут же потребовала завтрак, мелки и двор. Лариса сварила ей кашу, вручила яблоко, выпустила на крыльцо. Даша села на верхней ступеньке и начала рисовать – то ли бабочку, то ли замок.
– Баба Лара, а сегодня кто-нибудь придёт?
– Может быть, – ответила Лариса. – Старый знакомый.
– Дедушка?
– Нет. Не дедушка.
– А кто?
– Знакомый. Мы вместе учились в школе.
Даша подумала секунду.
– Когда ты была маленькая?
– Когда я была молодая, – поправила Лариса. И улыбнулась – впервые за это утро.
Она вернулась на кухню, включила ноутбук. На экране – фотографии трёхкомнатной квартиры на окраине: ремонт без излишеств, балкон застеклён, вид на автобусную остановку. Лариса смотрела на снимки и не видела ни балкона, ни остановки. Видела цифры часов в углу экрана. Десять тринадцать. Десять двадцать один. Десять тридцать пять.
Он написал, что приедет к одиннадцати. Электричка из Подольска – чуть больше часа.
А может, и не приедет. Передумает. Выйдет на перрон и решит – глупость. Ехать к женщине, которую не видел с выпускного, с букетом, который помнётся в электричке. Или не помнётся, но будет выглядеть нелепо.
Лариса закрыла ноутбук. Заварила свежий чай. Этот тоже начал остывать.
Поймала себя на том, что кусает ноготь. Она не делала этого с тех пор, как работала в строительной фирме и начальник отчитал её при всех за привычку. Перестала за один день. И вот – снова.
Заставила себя положить руки на стол. Посмотрела в окно – двор, перила крыльца, Дашин мелок на ступеньке. Синий. Даша любила синий.
Без пяти одиннадцать Даша крикнула с крыльца:
– Баба Лара! К тебе дядя пришёл! С цветами!
Лариса встала. Руки – те самые, которыми она сотни раз поворачивала чужие ключи в чужих замках, – вдруг стали чужими. Вышла в коридор. Пригладила волосы. Одёрнула платье. Шагнула на крыльцо.
У калитки стоял мужчина. Высокий – выше, чем она помнила, или казалось из-за того, что пригибал голову. Привычка. Загорелые руки – с белой полоской на запястье, след от часового ремешка. Рубашка в крупную клетку, какие носят на дачах и в гаражах. Не модная – удобная.
А в руках – ромашки.
Полевые. Растрёпанные. Белые головки – некоторые уже поникли, другие держались прямо. Собранные по дороге – может, у платформы, может, на обочине. Пучок перевязан не ниткой, как когда-то, а белым шнурком.
Лариса стояла на крыльце и смотрела.
Даша задрала голову, разглядывая гостя снизу.
– А вы дедушка? – спросила она серьёзно.
– Нет, – ответил Глеб. – Просто знакомый.
– Просто знакомые тоже дарят цветы?
– Иногда, – сказал Глеб.
– Привет, Лар, – он поднял глаза. Голос ниже, чем она помнила. И тише.
– Привет, – ответила Лариса. И отступила вбок, пропуская его во двор. Боком к калитке, рукой вперёд – профессиональный жест, так она впускала покупателей на показах. Привычка, которую уже не замечала.
Глеб прошёл через калитку. Пригнулся, хотя не было причины – калитка была обычной высоты. Но он пригибался, как пригибался в дверях. Привычка с других помещений, тесных и низких.
– Пойдём в дом, – сказала Лариса. – Чай будешь?
– Чай, – ответил он. – Я кофе давно не пью. На вахте такой кофе, что потом полгода не хочется.
***
На кухне пахло чуть остывшей заваркой. Лариса налила свежий чай – обоим, в одинаковые белые кружки. Ромашки лежали на столе. Ваз в доме не было – некому дарить, незачем держать.
Глеб сидел на табуретке, колени упирались в край стола. Он оглядывал кухню – медленно, по деталям, как человек, который пытается понять по вещам, кто здесь живёт. Радиоприёмник. Магниты на холодильнике – Тула, Анапа, мультяшный кот с надписью «лучшей бабушке». И кактус на подоконнике.
– Хороший дом, – сказал Глеб.
– Сама нашла. Два года назад ещё крышу латала – протекала над кухней, прямо над плитой. Готовишь борщ, а тебе за шиворот капает.
Глеб усмехнулся. Негромко, коротко.
– У нас на вахте такое каждый день. Только не борщ, а трубы. И капает не вода, а что похуже.
Разговор шёл рывками. Фраза – пауза – глоток чая – фраза. Как шаги по незнакомому мосту: ступаешь и прислушиваешься – выдержит или нет.
– Как дочка? – спросил он.
– Соня. Двадцать восемь. Живёт в Туле с мужем. Муж – инженер, спокойный, нормальный. Соня в бухгалтерии. Дашка – это она, на крыльце рисовала.
– Серьёзная девочка. Первым делом спросила, дедушка ли я.
– Она всех мужчин старше двадцати считает дедушками, – сказала Лариса. – Не бери в голову.
– Ну, мне сорок восемь. Имеет право.
Пауза. Глеб покрутил кружку в руках. Руки большие, с потрескавшейся кожей на суставах – не грубые, но рабочие. Кожа на тыльной стороне обветренная, с мелкими белыми точками.
– А у тебя? – спросила Лариса. – Сын, ты говорил?
– Артём. Двадцать четыре. В Тюмени, на газоперерабатывающем. Серьёзный парень. В меня – то есть молчаливый.
Лариса представила: двадцатичетырёхлетний мужчина, похожий на Глеба. Те же скулы, тот же низкий голос.
– А ты давно развелась? – спросил Глеб. – Если можно.
– Можно. Двенадцать лет назад. Соне было шестнадцать.
– Тяжело?
Лариса подумала. Чай в кружке стал тёплым – она обхватила её обеими руками, ладони чуть влажные от пара.
– Тяжело было первые два года. Потом привыкла. Потом стало удобно – одной, без чужих привычек, без чужих вещей на батарее. А потом поняла, что удобно – не то же самое, что хорошо. Но к тому моменту привыкать было поздно.
– Почему поздно?
– К удобному привыкаешь быстрее, чем к хорошему.
Глеб кивнул медленно.
– Я тоже не обвиняю. Больше двадцати лет прожили. Нормально, в общем. Только в какой-то момент оба поняли – живём рядом, а не вместе. Я на скважине, она одна. Возвращаюсь – а дома чужой. Как командированный.
Он замолчал. Посмотрел в окно – двор, перила крыльца, Дашин мелок на ступеньке.
– Развёлся пять лет назад. Тихо. Она осталась в Когалыме, я к брату. Вот и всё.
Он говорил так, как говорят мужчины, привыкшие к молчанию: коротко, без жалоб, без украшений. Каждая фраза – как гвоздь: один удар и готово.
Даша заглянула с крыльца, щурясь от солнца:
– Баба Лара, я есть хочу!
– Возьми яблоко. Новое, в миске.
Даша схватила яблоко и убежала. Хлопнула дверь, солнечный луч качнулся по стене кухни.
– Хорошая внучка, – сказал Глеб.
– Хулиганка, – ответила Лариса. – Но хорошая.
Пауза. Чай остывал. Одна ромашка – длинная, с прямым стеблем – медленно скатывалась к краю стола. Лариса поймала её и положила обратно.
Она решилась.
– Глеб. Я хочу спросить одну вещь. И мне важно, чтобы ты ответил честно.
Он поднял глаза. Серые, внимательные. Не было в них ни вызова, ни бегства – только ожидание.
– Почему ты не вернулся? После армии. Ты написал, что вернёшься. А потом – тишина. Ни одного письма. Ничего.
За окном Даша стучала яблоком по перилам – мерно, как метроном.
Глеб поставил кружку. Провёл ладонью по клеёнке – медленно, как будто разглаживал что-то невидимое.
– Я приезжал, – сказал он. Тихо. – В девяносто восьмом. Весной.
Лариса замерла.
– Приехал в Серпухов. Нашёл ваш дом – тот, где ты жила с мамой. Стоял у подъезда, собирался позвонить в домофон.
– И что?
– И увидел тебя. Ты вышла из подъезда с мужчиной. Он держал тебя за руку. Вы шли куда-то и смеялись. Оба.
Тишина. Даша за окном перестала стучать – перешла на другую игру, что-то зашуршало.
Девяносто восьмой. Весна. Лариса закрыла глаза на секунду. Костик. Высокий, светловолосый, работал в типографии. Рубашки с закатанными рукавами.
– Это был Костик, – сказала она. – Мой будущий муж. Мы тогда начали встречаться. Две недели как.
– Я решил, что опоздал, – сказал Глеб. – Развернулся. Дошёл до вокзала. Через неделю был в Тюмени. Через полгода женился.
Пауза. Тяжёлая.
– Ты мог позвонить, – сказала Лариса. Голос ровный – тот, рабочий, которым она зачитывала условия договоров. – Мог подойти. Мог сказать: привет, я вернулся.
– Мог. Не стал. Решил – раз она с другим, значит, всё. Значит, не нужен.
– Ты решил за меня.
– Решил. Потому что дурак был. В восемнадцать лет казалось – если видишь кого-то с другим, значит, всё, навсегда. Без вариантов.
Лариса отпила чай. Он остыл совсем, но она не заметила.
– Замуж за Костика я вышла через три месяца, – сказала она. Медленно, взвешивая каждое слово, как взвешивала метры при оценке. – Не потому что любила. А потому что он позвал. А ждать было больше некого. Писем не было. Звонков не было. Ты исчез – и я решила, что забыл.
– Не забыл, – ответил Глеб. Просто, без нажима. – Ни на один день.
Они сидели друг напротив друга. Между ними – стол, цветы, две остывшие кружки. За окном – июнь, тополиный пух, далёкий Дашин смех.
Двое людей, которые могли быть вместе – но один не подошёл, а вторая не дождалась. И каждый потом прожил свою жизнь: не плохую, не пустую – но с пробелом, который один заткнул вахтами, а другая – чужими квадратными метрами.
– Мы оба, – сказала Лариса. – Оба дураки.
Глеб не возразил.
Лариса встала. Подошла к плите. Борщ – вчерашний, в большой эмалированной кастрюле – стоял на задней конфорке.
– Борщ будешь? Вчерашний. Вчерашний лучше свежего.
– Буду, – сказал Глеб.
Она зажгла конфорку. Достала хлеб из хлебницы, порезала крупно – толстыми ломтями, как резала всегда. Глеб ел молча, аккуратно, как едят люди, привыкшие к общим столовым: не ронять, не чавкать. Ложку клал на тарелку ровно, не наискосок.
Даша прибежала, залезла на стул рядом с ним. Коленки в мелу, на щеке – полоса синего.
– Дядя, а ты где живёшь?
– Далеко. На севере. Там снег бывает даже в мае.
– А здесь снег только зимой! У нас каток заливают, и баба Лара меня катает. Она плохо катается, падала три раза.
– Два, – поправила Лариса.
Глеб посмотрел на неё. Не сказал ничего – только уголок рта чуть дрогнул. Но глаза были мягче, чем час назад.
– А ты кем работаешь? – спросила Даша.
– Буровик. Делаю дырки в земле.
– Зачем?
– Чтобы доставать нефть. Из неё потом делают бензин.
– У бабы Лары нет машины, – сообщила Даша. – Она на автобусе ездит.
Глеб посмотрел на Ларису. Та пожала плечами.
– Продала. В городе удобнее пешком, а на показы клиенты возят.
Он кивнул. Не стал комментировать. Не предложил «давай я тебе помогу», не покачал головой. Просто принял. Лариса это отметила.
После борща Даша утащила Глеба во двор – показывать бабочку. Лариса осталась на кухне, мыла тарелки и смотрела через окно, как шестилетняя внучка ведёт за руку большого сутулого мужчину по маленькому двору, тыча пальцем в асфальтовые рисунки. Глеб наклонялся, кивал, слушал. Потом взял мелок – жёлтый, Дашин любимый после синего – и нарисовал что-то на асфальте. Даша захлопала в ладоши.
Я сейчас не оцениваю, подумала Лариса. Ни зарплату. Ни жильё у брата. Ни перспективы. Просто смотрю. И мне спокойно. За двенадцать лет – впервые.
В три часа Глеб начал собираться. Расправил плечи – и разом занял полкухни.
– Спасибо, Лар, – сказал он. – За борщ. И за то, что впустила. Я когда ехал, думал – а вдруг ты дверь не откроешь.
– Я бы не открыла, – честно сказала Лариса. – Дашка опередила.
Он засмеялся – тише, чем утром, но теплее.
Вышли к калитке. Солнце грело, тополь у соседского дома бросал рябую тень на асфальт. Пахло нагретым профлистом и укропом из соседского огорода.
Даша крикнула с крыльца:
– Дядя, приезжай ещё! Я тебе нарисую новую бабочку!
Глеб обернулся, помахал ей. Потом повернулся к Ларисе.
– Я напишу, – сказал он. Не спросил.
– Напиши, – ответила она.
Он кивнул. Пошёл по улице – руки в карманах, чуть пригибая голову, хотя на улице пригибаться было незачем. Белая полоска от часов на загорелом запястье мелькнула в последний раз и пропала за поворотом.
Лариса стояла у калитки. Солнце грело щёку. Тополиный пух плыл в воздухе – медленно, невесомо, как будто кто-то подбрасывал вату.
Она вернулась на кухню.
Ромашки лежали на столе – одна скатилась на пол и лежала белой головкой вверх. Лариса подняла её.
Открыла шкаф под мойкой. За моющим средством и пачкой губок стояла стеклянная банка – литровая, из-под абрикосового компота. Стояла давно, Лариса не помнила, зачем оставила. Но она была тут – стеклянная, прозрачная, с чуть сколотым горлышком.
Вымыла банку. Налила воды до половины. Собрала ромашки со стола. Подрезала стебли кухонным ножом – криво, не как флорист, а как человек, который не трогал живых цветов очень давно.
Поставила банку на подоконник. Рядом с кактусом.
Кактус стоял слева – плотный, тёмно-зелёный, невозмутимый. Ромашки стояли справа – лёгкие, белые, уже чуть привядшие. Кактус не просил ни воды, ни света, ни внимания. Ромашки просили всего – и завтра завянут, если не подлить.
Двенадцать лет, подумала Лариса. Двенадцать лет она выбирала неприхотливое. Работу, которая не требует души – только метры и цифры. Мужчин, которые не просят ничего, потому что их нет. Кактус, который не ждёт полива.
Удобно. Безопасно. Пусто.
Она взяла телефон. Открыла переписку с Глебом. Последнее его сообщение – адрес, который она скинула неделю назад.
Набрала: «На ужин приезжай в следующую субботу. Дашка будет.»
Помедлила. Добавила: «Я тоже буду рада.»
Отправила. Положила телефон на стол.
Я больше не буду выбирать то, что не требует заботы, подумала она. Не буду прикидывать, стоит ли вложений. Не буду решать за других – и не дам решать за меня.
Ромашки завянут через три дня. Но через три дня можно собрать новые. Или попросить, чтобы привёз.
Лариса поправила банку на подоконнике – одна ромашка упрямо клонилась вбок. Она прислонила стебель к кактусу. Тот стоял ровно. Не возражал.
Из комнаты прибежала Даша:
– Баба Лара, а дядя вернётся?
– Вернётся, – сказала Лариса.
И впервые за двенадцать лет не стала подсчитывать вероятность.