Запятая в четвёртом пункте подрядного договора стоила заказчику восемнадцать миллионов. Я нашла её в половине десятого утра, между вторым кофе и звонком от прораба Евдокимова, и обвела красным маркером. Без этой запятой пункт читался как твёрдая цена. С запятой – как открытая смета. И тогда все допработы ложились на плечи заказчика.
Тимур покосился из-за монитора.
– Опять маркером?
– Опять запятая на восемнадцать миллионов.
Я пододвинула ему лист. Тимур надел очки, прищурился и провёл толстым пальцем по строке. Руки у него были крупные, тяжёлые в суставах, но почерк – мелкий и аккуратный, как у бухгалтера. Я всегда удивлялась этому несовпадению.
– Пашкевич будет в бешенстве, – сказал Тимур.
– Пашкевич будет в бешенстве в любом случае. Но лучше сейчас, чем после арбитража.
Он снял очки, потянулся за своим чаем. Каждый день одно и то же: чёрный без сахара и пирожок с капустой из буфета на первом этаже. Мы сидели напротив друг друга за двумя столами, разделёнными перегородкой из МДФ. Три года назад нас уплотнили из двух кабинетов в один, и за это время я выучила его повадки. Хмыканье через нос – одобрение. Долгий выдох – скепсис. Почти беззвучное «хм» – уважение. Сейчас было именно оно.
Я убрала договор в стопку на правку и потянулась за следующим. На столе лежало ещё четырнадцать экземпляров. Типовая среда в юридическом отделе строительной компании. Я проверяла чужие договоры, искала чужие ошибки, защищала чужие деньги.
Мама всегда говорила: проверяй бумаги сама. Она знала, о чём говорила. Отец ушёл, когда мне было девять, и перед уходом снял деньги с их общей сберкнижки. Мама узнала об этом в сберкассе – пришла платить за детский сад, а кассирша сказала: «На вашем счёте ноль, Людмила Васильевна». Мама потом рассказывала мне эту историю не для жалости – для науки. «Кирочка, читай каждую бумагу. Даже если подаёт родной человек».
Я унаследовала её привычку. На работе. Дома было по-другому. Дома я была не юрисконсультом, а женой. И двенадцать лет подряд этого мне хватало.
Глеб позвонил в четверть пятого.
– Кирюш, – голос звонкий, бодрый, как у ведущего утренней передачи. – Я котлеты делаю. Приезжай, ужин будет горячий.
Я поймала себя на том, что улыбнулась. Глеб последний раз готовил в прошлом октябре, на мой день рождения. Тогда же мы хоронили его мать – Зоя Павловна умерла пять месяцев назад, и мой день рождения пришёлся на ту же неделю, что и похороны. С тех пор многое изменилось.
Зоя Павловна оставила дачный участок в садоводческом товариществе в тридцати километрах от города. Наследство нужно было оформить – подать заявление нотариусу, собрать документы, получить свидетельство. Полгода на принятие, а мы до сих пор не начали. Я несколько раз напоминала Глебу, он кивал и обещал заняться.
А ещё за это время он продал машину. Сказал – не нужна, по городу на такси дешевле. Стал меньше разговаривать за ужином. Чаще уходил с телефоном на балкон, прикрывая дверь. Возвращался с покрасневшими ушами, как будто долго спорил. Но при мне голос звучал ровно.
Я не спрашивала. На работе я задавала по сорок вопросов к каждому договору, проверяла источники, сверяла суммы. Дома мне хватало одного ответа: «Всё нормально, Кирюш». Он так говорил. Я так принимала. Каждый раз.
Собрала сумку. Выключила компьютер. Тимур поднял ладонь – «пока» – не отрываясь от своего монитора. Я вышла через проходную, кивнула охраннику и пошла к остановке.
Мартовский ветер дул вдоль набережной, гнал по тротуару мокрый снег. Автобус опоздал на семь минут. Я стояла под козырьком и думала о котлетах. Глеб готовит – значит, хочет что-то попросить. Или что-то сообщить. Он всегда так делал: сначала накормить, потом разговор. Как дрессировщик, который выносит на арену ведро рыбы перед тем, как показать новый трюк.
Дома пахло жареным маслом. Глеб стоял у плиты в моём фартуке – синем, с белыми ромашками. Фартук был ему мал, завязки еле сходились на широкой спине. Он обернулся, расправил плечи – привычный жест, будто фотографируется для рекламного буклета, – и улыбнулся.
– Садись. Почти готово.
На столе стояла тарелка с нарезанными помидорами. Кружочками, разложенными зигзагом – так делала Зоя Павловна, когда мы приезжали к ней на дачу.
***
Котлеты были пережарены – тёмная корочка хрустела на зубах, внутри чуть суховаты. Но Глеб старался. Порезал укроп, вынул из холодильника сметану, которую обычно не ел. Налил мне чай, пока я ещё жевала.
– Вкусно, – сказала я.
– Мамин рецепт. С чесноком.
Он сказал это легко, но на секунду запнулся. Я подумала – вспомнил мать. Сейчас я понимаю, что он просто нервничал.
За окном дымила ТЭЦ, и рыжий свет фонарей лежал на подтаявшем снегу. Март, конец зимы, начало чего-то другого. Мы доели молча. Я убрала тарелки, Глеб протёр стол.
– Как на работе? – спросил он.
– Нашла запятую на восемнадцать миллионов.
– Серьёзно?
– Подрядчик поставил лишнюю запятую, и пункт о цене стал читаться с точностью до наоборот. Заказчик чуть не лишился гарантий по допработам.
– И что?
– И то, что я её нашла. На то и юрист.
Глеб усмехнулся. Потом сел, положил локти на стол. Вздохнул. Я уже знала: сейчас будет разговор.
– Кстати, – он сказал это, не глядя на меня, а куда-то в сторону чайника. – Я нашёл адвоката. По маминому наследству.
– Наконец-то.
– Семёнов Виктор Петрович. Мне коллега рекомендовал, говорит – опытный, занимается земельными вопросами, дачные участки, межевание, оформление в собственность. Всё, что нам нужно.
– Хорошо. Сколько берёт?
– Тридцать тысяч за всё. От подачи заявления до получения свидетельства.
Я кивнула. Нормальная цена для области. Не слишком дёшево, не слишком дорого – убедительная цифра.
– Нужно оформить доверенность, – продолжил Глеб. – Чтобы Семёнов мог действовать от нашего имени. Ты же понимаешь, времени мало. Шесть месяцев на принятие наследства, а у нас меньше месяца осталось.
– Я знаю. Сама тебе говорила – в ноябре, в декабре, в январе.
– Ну вот, теперь нашёл человека. Он готов начать сразу, но ему нужна доверенность на руках.
Глеб встал, вышел в коридор и вернулся с жёлтой пластиковой папкой. Я покупала такие пачками для рабочих документов – тонкие, гибкие, с прозрачным карманом на обложке. Глеб достал из неё лист. Плотная бумага формата А4, текст набран двенадцатым кеглем.
– Вот. Стандартная доверенность на представление интересов. Подпиши, я завтра отвезу Семёнову, и он начнёт.
Я взяла лист. Не потому что хотела проверить. Просто привычка. Тысячи документов за двенадцать лет работы научили пальцы действовать раньше головы: развернуть бумагу текстом к свету, начать с шапки, скользить по строкам, выхватывая ключевые слова.
Шапка: «Доверенность». Ниже – мои полные ФИО. Паспортные данные, серия, номер, дата рождения. Всё верно. Я скользила глазами дальше: «настоящей доверенностью», «уполномочиваю», «Семёнова Виктора Петровича».
И зацепилась.
Адрес. Не «Садоводческое товарищество Солнечное, участок сорок семь», а наш – улица, дом, квартира. Адрес этой квартиры, в которой мы сидели за столом.
– Глеб. Тут наш адрес.
Он даже не вздрогнул.
– Ну да. – Голос ровный, отрепетированный. – Семёнову нужен адрес регистрации доверителя. Адрес места жительства. Так всегда пишут.
– Нет. – Я провела пальцем по строке. – В доверенности на представление интересов адрес доверителя идёт в шапке. Отдельно. А здесь адрес стоит после слова «имущество». В другом абзаце.
Глеб потёр переносицу – быстро, кончиками пальцев, как будто поправляя невидимые очки. Этот жест я знала давно. Он делал так, когда говорил матери по телефону, что мы не приедем на выходные из-за работы. А на самом деле просто не хотел ехать.
– Может, Семёнов так оформил, – сказал Глеб. – У каждого свой шаблон.
– Ты сказал, что бланк от нотариуса.
– Да. Нотариус Пашкова, Ирина Сергеевна. На Гагарина. Семёнов у неё оформлял.
– Я знаю Пашкову. Мы с ней работали по заверению договоров подряда. Дважды. Она использует другой шаблон, и у неё в доверенностях на представительство вообще нет описания имущества – только полномочия на действия.
Тишина. Глеб опустил глаза. Потом поднял и улыбнулся – но улыбка получилась растянутая и тонкая, как плёнка.
– Кира, ну ты усложняешь. Обычная бумага. Подпиши – и всё.
Но я уже не слушала. Я читала дальше. «Управлять и распоряжаться», «продавать за цену и на условиях по своему усмотрению», «закладывать», «сдавать в аренду», «совершать иные сделки». Я видела эти формулировки тысячу раз на работе. Я знала, в каких документах они встречаются. Мозг уже собрал картину, но я не могла произнести это вслух. Не здесь. Не ему.
– Я утром перечитаю, – сказала я. Голос звучал ровно. Совещательный тон.
– Семёнов ждёт завтра к десяти. Если я не привезу доверенность, он возьмёт другое дело, и мы потеряем месяц.
– Значит, я встану пораньше.
– Кира!
– Глеб. – Я положила лист обратно в жёлтую папку. Закрыла её. Поставила на полку в прихожей, рядом с ключницей. – Я юрист. Я не подписываю документы, которые не дочитала.
Он стоял у кухонной двери. Скрестил руки, расправил плечи – и на этот раз жест выглядел по-другому, не уверенностью, а щитом.
– Ладно, – сказал он. – Только не забудь, пожалуйста. У нас реально месяц остался.
Мы допили чай. Глеб ушёл в комнату с телефоном. Я мыла чашки и думала о том, что слово «имущество» стояло в тексте трижды, а слово «участок» – ни разу.
Перед сном я зашла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало – прядь над левым виском выбилась из заколки, как всегда к вечеру, глаза сухие и злые. Не от обиды. От предчувствия.
Я легла. Долго не могла уснуть. Глеб ровно дышал рядом, спиной ко мне. Я слушала его дыхание и перебирала в памяти формулировки из документа. «Продавать за цену и на условиях по своему усмотрению». Это не про дачу. Это вообще не про наследство.
В два ночи я проснулась от голоса. Красные цифры будильника: 02:13. Глеба рядом не было. Из-за балконной двери долетали слова – приглушённые, но разборчивые в ночной тишине.
– ...понимаю, Стас. Но мне нужно ещё пару дней. Нет, я же сказал – решу на этой неделе. Точно решу.
Дверь хлопнула. Глеб вошёл в комнату, увидел, что я сижу на кровати.
– Клиент с Дальнего Востока, – сказал он быстро. – Хабаровск. Там уже утро.
– В два ночи?
– Разница восемь часов. Там десять.
У Глеба не было клиентов на Дальнем Востоке. Он продавал промышленное оборудование предприятиям области. Все его контрагенты находились в радиусе четырёхсот километров. Я это знала. Но сказала:
– Ложись.
Он лёг, отвернулся к стене. Я лежала и смотрела в потолок. Мартовский снег шуршал по стеклу.
Утром Глеб вызвал такси в семь тридцать. Поцеловал в щёку у двери – как целовал каждое утро все двенадцать лет.
– Не забудь про бумагу, – сказал он.
– Не забуду.
Я сняла жёлтую папку с полки. Положила в сумку. И поехала на работу.
***
Тимур пришёл ровно в девять. Пирожок с капустой, чёрный чай, салфетка на подставку. Включил компьютер, откусил пирожок, открыл почту.
– Тимур, – сказала я. – Посмотри один документ.
– Рабочий?
– Личный. Муж принёс доверенность на адвоката – по наследственному делу свекрови. Она умерла в октябре, оставила дачу, нужно оформить. Я начала читать вчера, но хочу, чтобы свежий глаз проверил.
– А что смутило?
– Может, ничего. Может, я перестраховываюсь. Но там адрес нашей квартиры вместо адреса участка. И формулировки, которые в доверенности на представительство обычно не используют.
Тимур отложил пирожок. Вытер пальцы салфеткой. Протянул руку. Я достала лист из папки и передала ему.
Он надел очки, расправил бумагу обеими ладонями на столе. Начал читать.
Я смотрела на его лицо.
Первые секунды – ничего. Глаза двигались по строкам быстро, по диагонали, выхватывая ключевые слова. Так читают все юристы. Потом – замедлился. Вернулся к одной строке. Провёл по ней пальцем. Перечитал. Поднял палец выше, к шапке. Снова опустил вниз. И я поняла: он нашёл то, что я нашла.
– Кира, – сказал он. Голос стал тише. Осторожнее. Как говорят, когда подбирают слова перед серьёзным разговором.
– Что?
Он снял очки. Потёр переносицу – и я вздрогнула, потому что вчера точно так же делал Глеб. Но у Тимура жест значил другое: он собирался сказать неприятное.
Надел очки обратно. И начал читать вслух.
– «Я, такая-то, паспорт серия такая-то, номер такой-то, настоящей доверенностью уполномочиваю Семёнова Виктора Петровича...» – он поднял глаза, убедился, что я слушаю, и продолжил: – «...управлять и распоряжаться принадлежащим мне имуществом, в том числе: продавать за цену и на условиях по своему усмотрению, сдавать в аренду, закладывать, а также совершать иные сделки по управлению и распоряжению...»
Пауза. Тимур провёл пальцем дальше по строке.
– «...недвижимым имуществом, а именно: квартирой общей площадью шестьдесят два квадратных метра, расположенной по адресу...»
И он назвал наш адрес. Улицу. Номер дома. Номер квартиры.
Я знала. Ещё вчера заметила, ещё вчера почувствовала. Но одно дело – увидеть адрес краем глаза в тёплой кухне напротив мужа. И совсем другое – услышать его вслух, чужим спокойным голосом, в рабочем кабинете, при утреннем свете.
– Это не доверенность на адвоката, – сказал Тимур. – Здесь ни слова про наследство. Ни слова про дачный участок. Ни слова про представление интересов в суде или у нотариуса. Это генеральная доверенность на распоряжение квартирой.
– Нашей квартирой, – сказала я.
– Твоей, – поправил Тимур. – Квартира записана на тебя?
– На меня. Совместная собственность, но зарегистрирована на моё имя.
– Тогда слушай внимательно. Если бы ты подписала этот лист, Семёнов Виктор Петрович получил бы право продать, подарить, заложить или сдать в аренду твою квартиру от твоего имени. Без твоего присутствия и без дополнительного согласия.
За стеной три раза щёлкнул степлер – секретарь Галя подшивала входящие. В коридоре засмеялся кто-то из бухгалтерии. Обычное утро четверга. Рабочий день шёл своим чередом, а мой – раскалывался пополам.
– Кто такой Семёнов? – спросил Тимур.
– Адвокат. По словам мужа. Специалист по земельным вопросам.
Тимур помолчал. И это молчание весило больше любых слов.
Я открыла ноутбук. Зашла на сайт адвокатской палаты области. Ввела: Семёнов Виктор Петрович.
Ноль результатов.
Расширила поиск – вся Россия. Нашлось тридцать восемь Семёновых. Четыре Виктора. Ни одного Виктора Петровича.
Набрала номер телефона, который Глеб давал для связи с «адвокатом». Длинные гудки. После шестого – стандартный голос оператора: «Абонент недоступен».
Я положила телефон на стол.
– Тимур, – сказала я. – Мой муж подсунул мне документ, по которому незнакомый человек мог бы продать нашу квартиру.
Тимур кивнул. Не торопясь, серьёзно.
– Похоже на то.
Я убрала лист обратно в жёлтую папку. Закрыла. Пальцы не дрожали. На работе я привыкла к тяжёлым новостям – к искам на десятки миллионов, к отменам контрактов, к арбитражным заседаниям, где на кону стояли чужие квартиры, склады и офисы. Но никогда – мой собственный дом.
Остаток утра я просидела за столом, но не работала. Договоры подряда лежали нетронутые. Я смотрела на стопку чужих бумаг и думала о своей единственной бумаге в жёлтой папке. Дважды брала телефон, чтобы позвонить Глебу, и дважды клала обратно. Нужно было не звонить. Нужно было видеть его лицо.
– Что будешь делать? – спросил Тимур после обеда. Он вернулся с чаем и молча поставил второй стакан мне на стол.
– Поеду домой. Поговорю с ним.
– Одна?
– Одна.
– Кира. – Тимур снял очки и положил их на стол. – Ты эту бумагу не подписывай. Ни при каких обстоятельствах. Даже если он перепишет её десять раз.
– Я знаю.
– И подай заявление в МФЦ. О невозможности регистрации сделок с квартирой без твоего личного присутствия. По двести восемнадцатому ФЗ. Пока заявление в силе – ни одна сделка не пройдёт. Ни по доверенности, ни как-то ещё. Только ты лично.
– Я знаю, Тимур.
– Знаю, что знаешь. Но когда горит свой дом, забываешь даже про огнетушитель.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня – без жалости, без сочувствия. Прямо, ровно. Как на коллегу, которой нужна профессиональная поддержка, а не утешение.
– Спасибо, – сказала я.
– Иди.
***
Автобус шёл двадцать минут. Я сидела у окна, прижимая к коленям сумку с жёлтой папкой. Мартовское солнце ложилось на стёкла, и капли подтаявшего снега сползали по ним рваными дорожками.
Я думала не о Глебе. Я думала о маме.
Ей было тридцать два, когда отец ушёл. Мне – девять. Я помнила утро: мама вернулась из сберкассы и села на стул в прихожей, не снимая пальто. Руки на коленях, пальцы сцеплены. Она просидела так минут пять, потом сказала: «Кирочка, папа уехал. Надолго». Надолго оказалось навсегда.
Мама не подавала в суд. Не потому что не могла – а потому что стыдилась. Стыдилась, что не заметила, не спросила, не проверила. Что подписывала бумаги, не читая, и верила словам, которые ничего не стоили.
Мне было тридцать восемь. Я ехала домой с документом, который муж подсунул мне за ужином с котлетами по маминому рецепту. И думала о том, что история повторяется – с одним отличием. Я успела прочитать мелкий шрифт.
Глеб был дома. Сидел на кухне. Телефон лежал экраном вниз, чайник стоял на столе – остывший, с мутной плёнкой на поверхности воды.
– Привет, – сказал он. И тут же: – Подписала?
Я поставила сумку на пол. Достала жёлтую папку. Положила на стол, между его чашкой и моей. Открыла. Вынула лист.
– Глеб.
Он посмотрел мне в глаза. И я увидела: он знает. Не предвидел – а ждал. Может, с вечера. Может, с той минуты, когда я сказала «утром перечитаю», и он понял: перечитает.
– Я показала документ юристу. Тимуру, моему коллеге. Он прочитал его вслух. С первой строки до последней.
Глеб не шевелился.
– Это генеральная доверенность на продажу нашей квартиры. Не наследство, не дачный участок, не земельные вопросы. Квартира, шестьдесят два метра, вот этот адрес.
– Кира, я могу...
– Семёнов Виктор Петрович не зарегистрирован в реестре адвокатской палаты. Ни в нашей области, ни в соседних. Нигде. По номеру, который ты дал, никто не берёт трубку.
Глеб потёр переносицу. Тот же жест. Те же два пальца. И я подумала: сколько раз за все эти годы он так делал, а я не замечала?
– Зачем? – спросила я. – Объясни. Я прожила с тобой двенадцать лет. Я хочу услышать.
Он закрыл лицо руками. Локти на столе, лоб в ладонях. Я следила за секундной стрелкой настенных часов. Прошло полминуты. Потом он опустил руки и посмотрел на меня.
Не обаятельный менеджер, который расправляет плечи и улыбается бодрой улыбкой. Уставший человек с покрасневшими глазами и серым лицом. Такого Глеба я раньше не видела. Или не хотела видеть.
– Я должен, – сказал он тихо. – Два миллиона семьсот.
Кухня будто потеряла звук. Даже часы, казалось, замедлились.
– Лёха предложил вложиться, – продолжил Глеб. – Год назад. Грузоперевозки. Сказал – контракты уже есть, нужен оборотный капитал, прибыль через полгода. Верняк. Я взял потребительский кредит. Два с половиной миллиона. И ещё двести тысяч занял у Стаса. Знакомый, по работе.
– Лёха – это Корнилов? – спросила я. Я помнила его. Глеб приводил его на праздники пару раз. Шумный, с густым смехом. Всегда повторял: «Эту тему я закрою».
– Да.
– И что?
– Бизнес закрылся в январе. Контракты сорвались. Техника в лизинге, Лёха сам по уши в долгах. Ничего не осталось. А мне банк звонит каждый день.
– Стас звонил ночью, – сказала я. – В два часа. Не клиент из Хабаровска.
Глеб кивнул.
– Он нервничает. Двести тысяч для него серьёзная сумма.
– Для нас тоже.
Он снова кивнул. Мелко, торопливо, как будто соглашаясь со всем сразу, лишь бы не спорить.
– А машину... – начала я.
– Не продал. – Он опустил глаза. – Приставы забрали. По исполнительному листу. Банк подал в суд ещё в декабре. Я не сказал тебе.
– Ты много чего не сказал.
На кухне тикали часы. Я слышала, как в подъезде хлопнула дверь – сосед сверху пришёл с работы.
– Ты решил продать квартиру, – сказала я.
– Я не знал, как ещё. Кредит висит, проценты растут, Стас давит. Думал – продам, расплачусь, снимем что-нибудь на время. Потом заработаю.
– Снимем. На время. С долгом в два миллиона семьсот и без машины.
– Кира...
– Ты подсунул мне бумагу. Назвал её доверенностью на адвоката. Придумал Семёнова. Приплёл нотариуса Пашкову. Приготовил котлеты по маминому рецепту, нарезал помидоры зигзагом, сказал «подпиши». Каждое слово – ложь. Кроме котлет.
– Пашкова существует, я правда у неё...
– Я знаю, кто такая Пашкова! Она бы никогда не заверила генеральную доверенность без моего личного присутствия! Ты это понимаешь?
Глеб молчал.
– Как ты собирался провести сделку? Без нотариального заверения эта бумага ничтожна.
– Семёнов сказал, что есть нотариус, который... – он осёкся.
– Который заверит без меня. За деньги.
Он не ответил. И это молчание было ответом.
Я сложила лист обратно в жёлтую папку. Встала.
– Я в спальне, – сказала я. – Ты на диване.
Он не возразил.
Я закрыла дверь. Легла не раздеваясь. Смотрела в потолок и слушала, как Глеб ходит по кухне, наливает воду, открывает и закрывает дверцу холодильника. Мелкие звуки чужой жизни. Человек, который только что признался в обмане, двигался по квартире, как будто ничего не изменилось. Может, для него и не изменилось. Может, он думал: утром помиримся, она отойдёт, она всегда отходила.
Двенадцать лет я проверяла каждую строку в чужих договорах. И ни разу – в своей жизни.
Уснула к четырём. Снился мелкий шрифт – буквы плыли по странице, менялись местами, и я не могла прочитать ни одного слова, как ни старалась.
Встала в семь. Глеб спал на диване в гостиной – рука свисала к полу, на журнальном столике стояла недопитая чашка.
Я приняла душ. Сварила кофе. Выпила его стоя, у окна. Небо было чистым – первое по-настоящему весеннее утро. ТЭЦ дымила привычно, но дымок уходил не в серое, а в голубое.
Потом села за кухонный стол, открыла ноутбук. Зашла на сайт Росреестра. Нашла форму заявления о невозможности государственной регистрации перехода права собственности без личного участия правообладателя. Я объясняла клиентам эту процедуру десятки раз. Рассказывала, как защитить квартиру от продажи по поддельным документам, как подать заявление, что оно даёт. И никогда не думала, что буду заполнять эту форму для себя.
Паспортные данные. Адрес квартиры. Кадастровый номер – я вбивала его при покупке одиннадцать лет назад и с тех пор помнила наизусть.
Распечатала. Подписала. Положила лист в жёлтую папку – ту самую.
В половине десятого стояла у окна приёма в МФЦ. Очередь из четырёх человек: пожилая женщина в зелёной куртке, мужчина в рабочем комбинезоне, молодая пара с папкой документов. Я стояла пятой и ждала, прижимая свою папку к груди.
Девушка в окне приняла заявление. Сверила паспорт. Пробила данные.
– Срок внесения записи в ЕГРН – пять рабочих дней, – сказала она. – После этого регистрационные действия с объектом возможны только при вашем личном участии.
– По доверенности нельзя?
– Нельзя. Только лично.
Она выдала расписку – лист А5, с печатью и входящим номером. Я сложила его в жёлтую папку, рядом с доверенностью Глеба. Два документа. Один мне подсунули. Другой я подала сама.
Вышла на крыльцо. Мартовское солнце било прямо в лицо. По ступеням стекала талая вода. Я достала телефон и набрала Тимура.
– Подала, – сказала я.
– Хорошо. Двести восемнадцатый?
– Двести восемнадцатый.
– Молодец. Думай дальше. Но не торопись.
Я убрала телефон. Застегнула сумку. Жёлтый пластик папки нагрелся на солнце и стал тёплым на ощупь. Одна запятая стоила чужому заказчику восемнадцать миллионов. Одна непоставленная подпись стоила мне квартиры. Разница была в том, что чужие запятые я находила по привычке, а свою – едва не пропустила.
Я подала заявление и пошла к остановке. Впереди было многое – разговор с Глебом о долге, решение о браке, консультация с Тимуром по разделу имущества. Но всё это – потом. Сейчас важно было одно: квартира защищена. Бумага подана. Подпись – моя, и только моя.