В тот Новый год мы ещё ходили к маме.
Клавдия Самсоновна накрыла стол ровно к восьми. Оливье в хрустальной салатнице, маринованные грибы, селёдка с кольцами лука, курица с картошкой на большом овальном блюде. Мама готовила по расписанию и по тетрадке рецептов, которую вела с техникума. Каждый Новый год – одно и то же меню, одна и та же последовательность, одна и та же скатерть. Белая, кружевная, накрахмаленная до лёгкого хруста. Мама расправила её ладонью от центра к углу, разгладила каждую складку. Привычка после тридцати лет работы заведующей ателье. Ткань у мамы подчинялась с первого раза.
Я знала этот жест с детства. Когда мама нервничала – расправляла скатерть. Когда сердилась – расправляла. Когда была довольна – тоже. Жест означал одно: я контролирую ситуацию.
Лариса с Глебом пришли первыми. Моя старшая сестра несла торт, а Глеб – бутылку коньяка и свою обычную уверенность. Он сел справа от мамы, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и сразу начал рассказывать.
– Новая партия на прошлой неделе пришла. Три внедорожника, два седана. Клиенты уже записаны на тест-драйв.
Глеб тогда работал менеджером в автосалоне и говорил об этом так, будто продавал не чужие машины, а собственное будущее. Мама слушала и кивала. Ей нравился Глеб. Нравился его выглаженный костюм, его уверенный голос, его белая зарплата с фиксированным окладом.
– Молодец, – сказала мама. – Вот это я понимаю – работа.
– Вы с Ларисой присмотрели себе что-нибудь? – она повернулась к старшей дочери.
– Глеб говорит, может, к лету, – Лариса улыбнулась осторожно.
– Правильно. Своя машина – это свобода.
Я стояла в прихожей и слышала каждое слово через открытую кухонную дверь. Тимур позвонил двадцать минут назад – заканчивал вечернюю смену, последний заказ до аэропорта. Я привезла ему чистую рубашку в целлофановом пакете и ждала у маминого подъезда. Было минус двенадцать, пар шёл изо рта, и я переступала с ноги на ногу, прижимая пакет к груди. Фонарь над козырьком подъезда мигал, и тень от решётки двигалась по снегу – рывками, как будто колебалась.
Тимур подъехал в двадцать минут девятого на старенькой арендованной «Камри». Треснувший дефлектор печки, запах ароматизатора под зеркалом, потёртое водительское сиденье. Он переоделся прямо в машине – стянул рабочую куртку, натянул рубашку, поправил воротник, не глядя в зеркало. Протёр руки влажной салфеткой, потом антисептиком. Но запах кожи руля держался на пальцах. Я знала. Тимур знал. И мама – тоже заметит.
– Готов? – спросила я.
– Нормально.
Он всегда так отвечал. «Нормально» значило: устал, но справлюсь. Мне хватало.
Мама встретила нас в коридоре. Окинула Тимура взглядом – от воротника до ботинок. Задержалась на руках. Он был в чистом, в отутюженном, в тёмных брюках. Но мама видела не это. Мама видела профессию.
– Рулевой прибыл, – сказала она вместо «здравствуй».
Тимур кивнул. Он привык. А я – нет. Каждый раз было как заново.
За столом мама разливала шампанское и распределяла внимание. Глебу – вопросы про премию и план продаж. Ларисе – про новые шторы в спальню и рецепт запеканки. Мне – про ремонт в нашей однушке и подтекающий кран. Тимуру – ничего. Его за столом будто не существовало.
Он сидел рядом со мной и ел молча. Загорелое левое предплечье – правое всегда было заметно светлее, годы за рулём с опущенным стеклом – лежало на краю стола. Мама ни разу не обратилась к нему напрямую.
Глеб перехватил разговор. Рассказывал про корпоративные скидки для сотрудников, про страхование каско, про курсы повышения квалификации. Мама подливала ему чай, задавала уточняющие вопросы, переспрашивала суммы. Тимур нарезал хлеб и передавал тарелку Ларисе. Его движения были точными, экономными – как у человека, привыкшего управляться в тесном пространстве. За рулём научился.
Тосты. Первый – за уходящий год. Второй – за здоровье. Третий мама произнесла сама. Подняла бокал и посмотрела поверх наших голов, как будто обращалась к аудитории побольше.
– За тех, кто строит настоящее будущее. За тех, кто ставит высокую планку и не боится к ней идти.
Глеб приосанился. Тимур повернул бокал за ножку и промолчал. Я сделала глоток и поставила шампанское подальше.
Потом были подарки.
Лариса получила кашемировый шарф – мама выбирала его две недели, рассказала в подробностях: магазин, цвет, размер скидки. Глебу – кожаный портмоне с тиснёными инициалами. Мне – набор махровых полотенец в картонной коробке. Всё предсказуемо. Всё по ранжиру.
Тимуру мама протянула маленький пакет из крафтовой бумаги.
– А это тебе, зятёк.
Тимур развернул. На его широкой ладони лежал жёлтый пластиковый брелок в форме рулевого колеса. Размером с пятирублёвую монету, на тонкой цепочке с металлическим колечком. Из тех, что продают на заправках рядом с жвачкой и влажными салфетками. Стоит рублей сто, не больше.
Глеб засмеялся первым – коротко, по-мальчишески, и тут же прикрыл рот ладонью. Лариса прикусила нижнюю губу. Мама улыбалась. Широко. Открыто. И я увидела, как её пальцы скользнули к скатерти – привычно, автоматически, – разгладить край.
– Рулишь? – спросила она. – Руль-то свой когда будет? А то всё на чужих ездишь.
– На чужих, – ответил Тимур ровно.
– Вот и я о том. Пока на чужих – какой ты хозяин?
Я хотела встать. Хотела сказать, что Тимур выходит на смену в шесть утра и заканчивает в одиннадцать вечера. Что за полгода он отложил первый взнос на собственную машину. Что таксист – не приговор.
Но Тимур положил ладонь мне на колено под столом. Тяжёлую, тёплую. И я промолчала. Как всегда.
После полуночи Глеб рассказывал про корпоратив в автосалоне – фуршет, розыгрыш ключей от выставочной модели, живая музыка. Мама подливала ему чай, расспрашивала, смеялась. Тимур сидел тихо и крутил жёлтый руль между большим и указательным пальцем. Пластик поблёскивал в свете люстры.
Мы уехали в начале первого. В машине пахло холодом и тем самым ароматизатором. Тимур молчал три квартала. На повороте к нашему дому повесил брелок на зеркало заднего вида. Жёлтый руль закачался на тонкой цепочке.
– Зачем? – спросила я.
– Напоминание.
Я не спросила, о чём. И с тех пор мы не ходили к маме.
***
Первый год был самым тяжёлым.
Тимур работал шесть дней в неделю, иногда семь. Я вела расписание в блокноте – смены, выручка за ночь, расход на бензин, конверт на запчасти, конверт на погашение кредита. В феврале восемнадцатого Тимур пришёл с документами.
– Одобрили, – сказал он и положил распечатку на кухонный стол.
Сумма была тяжёлой. Но Тимур уже нашёл подержанную «Шкоду» – пробег восемьдесят тысяч, состояние приличное, хозяин продавал срочно. Через неделю за её рулём сидел Фархад – его знакомый, тоже водитель, переехавший из Казани. Тимур забирал процент от каждой смены.
Первый наёмный водитель. Не последний.
Я увольнялась из автоколонны в сентябре девятнадцатого, когда машин стало три. Проработала диспетчером семь лет – графики, маршруты, расписания. И перешла к Тимуру. Не потому что верила в великую идею. Просто кто-то должен был принимать звонки в три часа ночи и считать расход масла по каждому автомобилю отдельно.
Мы не обсуждали маму. Она звонила на Восьмое марта. На мой день рождения. В октябре, когда давление скакало. Я отвечала коротко: да, нормально, нет, в этот раз не получится, работы очень много.
Лариса написала в мессенджер в ноябре: «Мама обижается. Говорит, совсем пропали». Я ответила: «Пропали – не то слово». И Лариса больше не настаивала. Она понимала. Или делала вид, что понимает, – мне хватало.
Мама однажды сказала соседке через стенку – мне было двенадцать, и я слышала каждое слово: «Жанна вся в отца, бестолковая». Я запомнила. И теперь каждая наша маленькая победа – первый наёмный водитель, третья машина, восьмая – казалась мне доказательством. Не для мамы. Для себя. Что я выбрала правильно. Что бестолковая – не я.
Двадцатый год. Контракт с агрегатором. Стандарты обслуживания, бортовые навигаторы, безналичная оплата. Восемь машин работали в две смены. Я уже не писала в блокнот – вместо него были таблицы на ноутбуке и диспетчерское приложение на телефоне. Пальцы привыкли к экрану. На подушечках больших пальцев появились узкие полоски сухой кожи – от бесконечного скролла. Я замечала их каждое утро, когда умывалась. Мелочь. Но заработанная мелочь.
Тимур менялся тоже. Раньше он приходил с запахом руля и влажных салфеток. Теперь – с ворохом бумаг, усталым голосом и гарнитурой на правом ухе. Ухо стало чуть прижатым от постоянного ношения. Он не замечал. Я замечала, но не говорила.
Иногда по вечерам, когда мы разбирали документы за кухонным столом – тем же столом, за которым ужинали и завтракали, – я ловила себя на мысли: надо позвонить маме. Рассказать. Двадцать машин. Тридцать. Сорок. Но каждый раз вспоминала мамин голос – «какой ты хозяин?» – и клала телефон обратно. Не потому что боялась. Потому что не хотела доказывать.
В двадцать втором было пятьдесят машин. И первый настоящий офис – две комнаты в промзоне, серые стены, ламинат, стол из строительного гипермаркета. Мы привезли вещи на газели в субботу утром. Коробки с бумагами, принтер, кофемашина – подержанная, но рабочая, – коврик под кресло. Тимур распаковал канцелярию и молча повесил жёлтый брелок на маленький гвоздик у входа в кабинет. Между выключателем и календарём.
– Сюда? – я удивилась.
– Он отсюда начался. Здесь и будет.
Я потрогала пластик. Краска уже выгорала – жёлтый стал бледнее, ближе к лимонному. Но Тимур не собирался его менять. И я не стала спорить.
Мы расставили мебель, подключили интернет, повесили расписание на стену. К вечеру офис выглядел как офис. Маленький, тесный, с видом на промышленный забор и контейнерную площадку. Но наш.
В тот год мама позвонила мне на день рождения. Голос был прежний – ровный, твёрдый, без намёка на примирение. Спросила, как дела. Я сказала: нормально. Не рассказала ни про офис, ни про пятьдесят машин, ни про нашу новую квартиру – трёхкомнатную, в новостройке на окраине. Мама не спросила. И это оказалось хуже, чем если бы она спросила и высмеяла.
Лариса иногда присылала фотографии. Мамин день рождения, Новый год, дача летом. На снимках мама стояла ровно, с прямой спиной, с тем же тяжёлым квадратным подбородком. Я рассматривала фотографии вечером, перед сном. Увеличивала, искала перемены. Новые складки на шее, другой цвет волос, непривычный наклон головы. Тимур видел, но не комментировал.
Однажды, после тяжёлого дня – сломались три машины одновременно, и я разруливала логистику до полуночи, перебрасывая заказы и вызванивая запасных водителей, – Тимур сказал:
– Мой отец водил фуры тридцать лет. Каждый день вставал в четыре утра. До пенсии. И ничего плохого в этом не было.
– Я знаю, – ответила я.
– Твоя мать назвала бы его тоже рулевым.
Он помолчал. И добавил:
– Меня тогда не брелок задел. Меня задело, что ты промолчала.
Я не нашла что ответить. Потому что он был прав. Я промолчала тогда. И этот брелок – его напоминание – был не только про маму. Он был про меня тоже. Про мою трусость. Про мою привычку соглашаться молча.
Двадцать третий, двадцать четвёртый. Сто машин, потом сто пятьдесят. Второй офис, потом третий – уже не в промзоне, а в бизнес-центре, с логотипом на двери и нормальной мебелью. Диспетчеры, механики, бухгалтер, кадровик. Я отвечала за логистику и подбор водителей. Мне нравилась эта работа. Составлять маршруты, распределять смены, контролировать график. Точность, порядок, последовательность – это я умела. Наверное, в этом мы с мамой были похожи. Только она расправляла скатерти, а я – маршрутные листы.
***
В октябре двадцать пятого я открыла папку с заявками новых водителей.
Обычная процедура – имя, стаж, категория прав, контакты, предыдущее место работы. Я просматривала по пять-шесть за раз, отбирала подходящих, отправляла на собеседование к старшему диспетчеру. Рутина. И мне нравилась рутина – в ней не бывает сюрпризов.
Третья заявка в списке. Я прочитала фамилию, имя, отчество. Закрыла папку. Открыла. Перечитала.
Глеб Юрьевич Волков. Стаж – двадцать два года. Категория B. Предыдущее место работы – прочерк. Номер телефона – знакомый, я набирала его на Новый год и на Ларисин день рождения.
Я откинулась в кресле. Посидела так, глядя на экран. За стеной диспетчеры переговаривались с водителями, кто-то смеялся, звонил телефон. Обычный рабочий день. Я потёрла подушечку большого пальца о палец – мозоли были сухими, привычными. И набрала Ларису.
– Привет, как у вас? – спросила я, стараясь не выдать себя голосом.
– Привет. Ну, по-разному, – Лариса помолчала. Этого «по-разному» хватило. – Глеб ушёл с работы.
– Давно?
– В сентябре. Салон закрылся. Поставщики разорвали контракты, владелец продал помещение. Глеб уже три месяца рассылает резюме. Ходит на собеседования. Пока ничего подходящего. А ипотека – каждый месяц, никуда не девается.
Я слушала и крутила ручку между пальцами. Автосалон, в котором Глеб когда-то рассказывал про кожаные салоны и тест-драйвы. Корпоративные скидки. Фуршеты. Мамины одобрительные кивки. Всё закончилось одним месяцем.
– Лариса. Глеб подал заявку к нам. На водителя.
Тишина в трубке. Шорох – Лариса, видимо, переложила телефон к другому уху. Потом:
– Я знаю. Он не хотел. Долго не хотел. Но ипотека. И у нас дочь в десятом классе, через год ЕГЭ, репетиторы.
– Он понимает, чья это компания?
– Фамилия Тимура на сайте. Конечно, понимает.
Я положила трубку и долго смотрела на заявку. Двадцать два года стажа, чистая водительская история, город знает. Формально – хороший кандидат. Лучше многих. Только это был не формальный случай.
Вечером я рассказала Тимуру. Он сидел за ноутбуком на кухне, проверял месячный отчёт. Выслушал, не оборачиваясь. Экран отражался в его очках – он стал носить очки для компьютера полгода назад, зрение село от бумаг.
– И? – спросил он.
– Что «и»? Это Глеб. Который на том Новом году смеялся.
Тимур закрыл ноутбук. Повернулся.
– Он водить умеет?
– По документам – да.
– Мне водители нужны. Пусть работает.
– Тебя это не смущает?
– Жанна. У меня двести машин на линии. Мне нужен человек с чистыми правами, стажем и знанием города. Всё остальное – не моё дело.
Я помолчала. Он говорил это спокойно. Без позы, без подтекста, без удовольствия. Так же, как когда-то говорил «нормально» после двенадцатичасовой смены в чужой машине.
– А мне не всё равно, – сказала я тихо.
– Ты хочешь, чтобы я его не взял?
Я подумала. Нет. Не хотела. Мне хотелось другого. Чтобы мама узнала. Чтобы увидела, как всё повернулось. Но признаваться в этом было стыдно, и я это понимала.
– Бери, – сказала я. – Просто бери.
Глеб вышел на линию через десять дней. Тимур передал его старшему диспетчеру, как любого нового водителя. Номер машины, график смены, маршрут, инструктаж. Без разговоров, без предыстории.
Я столкнулась с Глебом в коридоре офиса через неделю. Он шёл к диспетчерской в форменной куртке с логотипом компании, с термосом в руке. Увидел меня. Замедлил шаг, потом кивнул.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Голос у него стал тише. Глаза – без того блеска, с которым он когда-то рассказывал про кожаные сиденья и розыгрыш ключей. Он прошёл мимо, и я заметила, что куртка сидела на нём чуть великовата – не его размер, а стандартный, со склада. Глеб раньше носил только сшитое по фигуре.
Я не стала его окликать. И он не стал объяснять.
В феврале двадцать шестого позвонила Лариса.
– Маме исполняется шестьдесят три в апреле. Она просила позвать вас.
Я молчала. За окном шёл мокрый снег – последний в этом сезоне.
– Жанна, – сказала Лариса. – Она не молодеет.
– А какая она сейчас?
– Тише. Глеб – она тяжело приняла. Что он теперь водитель. Не говорит вслух, но я вижу.
Я потёрла подушечки пальцев друг о друга. Сухие полоски мозолей – мои маленькие трофеи за семь лет в диспетчерской.
– Мы придём, – сказала я.
Тимур не возражал. Только спросил:
– Ты уверена?
– Да.
– Тогда идём.
Накануне маминого дня рождения я заехала в офис за документами. Тимур был на встрече с поставщиком запчастей. В коридоре пахло кофе и типографской краской от свежих маршрутных листов. Я прошла мимо ресепшн, мимо диспетчерской, мимо комнаты, где механики пили чай из большого термопота. У входа в кабинет Тимура, на маленьком гвоздике между выключателем и календарём, висел брелок. Бледный, почти белый – краска сошла за годы. Цепочка стёрлась до серебристого блеска.
Я сняла его с гвоздика. Подержала на ладони. Лёгкий.
И положила в карман пальто.
***
Мама открыла дверь и посмотрела на меня. Потом на Тимура. И обратно. Я видела, как она решает – что сказать, как себя держать. Промежуток между нами измерялся не расстоянием, а годами.
– Заходите, – сказала она наконец.
Квартира не изменилась. Те же обои – бежевые, в мелкий ромб. Тот же сервант с хрусталём за стеклом. Фотографии на стене – мы с Ларисой маленькие, мамина свадьба, и в углу – снимок, висевший тут с тех пор, как я себя помню. Мужчина в кепке, молодой, стоит рядом с машиной. Мама никогда не рассказывала, кто это. Я раньше не спрашивала.
И скатерть. Белая. Кружевная. Мама расправила её, когда мы вошли в комнату. Машинально, от центра к углу. Жест не изменился за все эти годы.
Лариса уже была. Глеб – тоже. Он сидел справа от мамы, на том же месте, что и тогда. Только не развалился, как в тот Новый год. Сидел прямо, руки на коленях. Форменная куртка висела в прихожей, термос стоял на полке у двери.
– С днём рождения, мама, – я поставила на стол коробку с тортом. Торт был из хорошей кондитерской, с ягодами и кремом, и весил прилично.
– Спасибо, – мама кивнула. Щека дёрнулась – мелко, на мгновение. – Садитесь.
За столом было тихо. Не как в тот Новый год, когда Глеб рассказывал про автосалон, а мама поднимала бокал за высокие планки. Другая тишина – осторожная, натянутая, как ткань на пяльцах. Каждый следил за своими словами.
Лариса разлила чай. Мама нарезала торт ровными кусками – линейка не нужна, глазомер портнихи работал точнее. Тимур молчал. Но это было его обычное молчание, привычное. Он сидел и ждал. Он всегда умел ждать лучше меня.
Мама заговорила первой.
– Ну, расскажите, как вы. Тимур, ты вроде бизнесом занялся?
– Таксопарк, – ответил Тимур.
– Такси, – мама повторила это слово медленно. Как будто пробовала на вкус что-то незнакомое.
– Двести машин. Три точки в городе.
Мама моргнула. Повернулась к Ларисе. Лариса смотрела в свою чашку.
– Двести? – переспросила мама.
– Двести четыре, если точно, – уточнил Тимур. – На прошлой неделе четыре новых получили.
Мама выпрямилась. Её пальцы привычно легли на край скатерти. Но рука задержалась на ткани и вернулась на колени, не закончив движения. Впервые на моей памяти мама не довела жест до конца.
– Серьёзно, – сказала она.
Никто не ответил. И тогда Глеб откашлялся.
– Я у него работаю, – сказал он. Тихо, но отчётливо.
Мама повернулась к нему.
– Водителем, – добавил Глеб. – С октября. Смена, маршрут, план. Нормальная работа.
Мама смотрела на Глеба. Потом на Ларису. Потом на меня. Её квадратная тяжёлая челюсть напряглась. Лицо стало неподвижным, как будто она его контролировала усилием воли.
– Ты взял его нарочно? – спросила она Тимура.
– Нет. Он подал заявку. Хороший стаж, чистые права. Мне водители нужны.
– Нарочно, – повторила мама, но уже без вопроса. Скорее – себе. И замолчала.
Лариса теребила салфетку. Глеб разглядывал свои руки на коленях. Тимур пил чай.
Я опустила руку к стулу, на спинке которого висело моё пальто. Нащупала в кармане маленький пластиковый кружок на цепочке. Тёплый от моего тела. Я знала, что этот момент наступит. Готовилась к нему. Не спонтанно. Осознанно. И мне было немного стыдно за эту расчётливость – но не настолько, чтобы остановиться.
Я достала брелок. Положила на стол перед мамой. Рядом с тортом, рядом с её чашкой.
Мама опустила взгляд.
Жёлтый – нет, уже почти белый – пластиковый руль. Размером с монету. На тонкой серебристой цепочке. Тот самый.
Мама узнала его. Я видела по тому, как сузились её глаза, и рука дёрнулась к скатерти, но остановилась на полпути.
– Он его сохранил, – сказала я. – С того Нового года. Сначала в машине, потом в офисе. Все годы.
Мама молчала. Потом взяла брелок. Повертела в пальцах – тем же движением, каким когда-то проверяла плотность ткани в ателье. Медленно, аккуратно, ощупывая каждую неровность.
– Мой отец тоже крутил руль, – сказала она.
Лариса подняла голову. Я замерла.
– Дедушка Самсон? – спросила Лариса.
– Самсон, – кивнула мама. Её взгляд на секунду ушёл к фотографии на стене – тот снимок в углу, мужчина в кепке. – Он водил такси. С шестьдесят восьмого по восемьдесят второй. Четырнадцать лет. А потом уехал в ночную смену и не вернулся. Не из такси. Из семьи. Через месяц мать узнала – он в другом городе. С другой женщиной.
Я смотрела на маму. Её руки лежали на столе, одна поверх другой, брелок зажат между пальцами.
– Мне было четырнадцать, – продолжила она. – И с тех пор не могла спокойно это слышать. Такси. Руль. Ночная смена. Мне казалось: если зять – таксист, значит, повторится. Уедет. Не вернётся. Заберёт у моей дочери всё, что я не смогла сохранить.
Она посмотрела на Тимура. Прямо, без обходных.
– Не повторилось, – сказала я.
– Вижу, – ответила мама. Голос был другой – не твёрдый, не ровный. Тихий. Такой я его не слышала ни разу.
Она положила брелок на стол. Пальцы разжались медленно, будто отпускали что-то тяжелее куска пластика.
Глеб молчал. Лариса вытирала глаза тыльной стороной ладони. Тимур сидел с прямой спиной и не двигался.
Мама встала. Прошла на кухню и включила чайник. Лариса поднялась следом – помогать мыть чашки. Глеб вышел на балкон, достал сигарету. Тимур начал убирать тарелки.
А я осталась за столом. Брелок лежал на белой скатерти – маленький, выцветший, ничей. Я протянула руку и взяла его. Достала из сумки связку ключей – от машины, от квартиры, от офиса. Нацепила жёлтый руль на общее кольцо, рядом с ключами от нашего дома. Он тихо звякнул о металл.
Тимур вернулся из кухни с чистой тарелкой в руках. Увидел.
– Забрала? – спросил он.
– Перевесила. Теперь он здесь.
Тимур поставил тарелку и кивнул. Коротко, как всегда. Но уголок рта дрогнул – еле заметно, на полсекунды. Это было самое яркое проявление эмоций, которое я видела у него за все эти годы.
Мы уходили последними. В прихожей мама стояла у двери. Я застёгивала пальто, и связка ключей звякнула в кармане. Мама услышала. Посмотрела на карман, потом на меня.
– Жанна, – сказала она.
– Да?
Мама помолчала. Потом протянула руку и тронула мой рукав. Коротко, кончиками пальцев – как будто проверяла ткань на ощупь. Профессиональное движение. И одновременно – нет.
– Приезжайте ещё, – сказала она.
– Приедем.
Мы вышли из подъезда в апрельский вечер. Воздух был тёплым и пах влажной землёй. Я сжала ключи в кулаке – пластиковый руль упёрся в ладонь, маленький, твёрдый, нагретый.
Тимур сел за руль. Я – рядом. Как всегда. Только теперь – в нашей машине, у нашего дома, в нашей жизни, которую мы построили сами.
– Домой? – спросил он.
– Домой, – ответила я.