Стиральная машинка загудела в шесть двенадцать. Дина открыла глаза и уставилась в потолок – белый, ровный, без единой трещины. Они сами шпаклевали четыре года назад, когда переехали. Гул нарастал, барабан набирал обороты, и стена между спальней и ванной мелко подрагивала.
Опять.
Глеб рядом даже не пошевелился. Спал на животе, вдавив лицо в подушку, и его широкая переносица – чуть приплюснутая сверху, отчего лицо всегда казалось мальчишеским – упиралась в наволочку. Дина лежала ещё полминуты, считая обороты по вибрации. На работе она так считала палетты – по щелчкам погрузчика. Потом откинула одеяло и встала.
На кухне горел свет. Клавдия Самсоновна стояла у раковины в тёмно-зелёном пальто, которое так и не сняла, и мыла чашку. Низкий, густой голос свекрови – его обычно слышно из-за входной двери – сейчас звучал негромко:
– Доброе утро, Диночка. Я тебя не разбудила?
– Нет, – сказала Дина.
Это была неправда. И обе это знали. Но Клавдия уже повернулась к шкафчику, доставая сахарницу привычным жестом – будто на своей кухне. Дина прошла мимо, в ванную. Запах чужого стирального порошка ударил ещё из коридора. Резкий, с лавандовой отдушкой, из тех, что продают в больших пакетах за двести рублей. Не тот, который она выбирала для себя – без резких запахов, в маленькой белой бутылке.
На полу у машинки стоял синий тазик, а в нём – бельё Клавдии, замоченное с вечера. Простыня, наволочки, полотенце. Дина заправила прядь за ухо – привычка, выработанная за годы работы за компьютером, когда волосы лезут на экран. Прядь тут же выскользнула обратно.
У Клавдии Самсоновны сломалась машинка в ноябре. Старая, купленная ещё в две тысячи восьмом году на отложенные за полгода деньги. Что-то с подшипником – мастер сказал, ремонт выйдет почти как новая. Глеб тогда пожал плечами: мол, мама пока постирает у нас. Временно. Пока не решит – чинить или покупать.
«Пока» растянулось на ноябрь. Потом на декабрь. На январь. Февраль. И вот март.
Клавдия приезжала на автобусе – четыре остановки, пятнадцать минут от своей однокомнатной в панельном доме на другом берегу реки – три-четыре раза в неделю. Иногда к шести утра, пока Дина с Глебом ещё спали. Иногда к восьми, когда Дина уже собиралась на работу. А иногда – днём, когда их вовсе не было дома.
Дина вернулась на кухню. Клавдия сидела за столом, прихлёбывала чай из Дининой любимой кружки – жёлтой, с отколотой ручкой.
– Я чайник поставила. Будешь?
– Спасибо, я на работе выпью.
Клавдия кивнула. Потом спросила:
– А Глебушка когда встаёт?
– В семь тридцать. Как обычно.
– Я ему тоже чай приготовлю. Он любит крепкий, с двумя ложками.
Дина на секунду замерла. Она знала, какой чай пьёт муж. Но промолчала. Ушла одеваться.
На складском комплексе день начинался с восьми сорока – за двадцать минут до официального начала смены. Дина приходила раньше, проверяла расписание разгрузок, распределяла слоты. Она работала логистом пятый год, и ей нравился этот порядок: каждому грузу – своё окно, каждому палетту – ряд, стеллаж, ячейка. Если что-то не встаёт в схему – не ругайся, не жалуйся, а перестрой маршрут. Убери причину. Не следствие.
В тот день пришла фура с Новосибирска, и место было распределено неправильно. Двое грузчиков стояли с пустыми рохлями, напарник ковырял зубочисткой, палетты загораживали проход. Дина подошла, посмотрела на накладную, потом на стеллаж. Пересчитала ячейки. Нашла три свободных в дальнем конце секции. Перенаправила. Грузчики пошли работать.
Так она решала задачи. Тихо. Без споров. Через логику.
Дома – не получалось.
Вечером, когда Глеб вернулся с работы и они сели ужинать – Дина разогрела суп, Глеб нарезал хлеб – она сказала:
– Глеб, нужно поговорить.
– Что-то случилось?
– Нет. Но я хочу, чтобы ты поговорил с мамой. Про стирку.
Глеб опустил вилку. Загрубевшие подушечки его пальцев – от инструментов, от разводных ключей и калибровочных головок – легли на край стола.
– Дин, она же не специально мешает. У неё машинка сломалась.
– Четыре месяца назад, Глеб.
– Ну, может, денег нет на новую.
– У неё пенсия и подработка вахтёром. Я не говорю – пусть купит сегодня. Я говорю – она даже не пытается решить вопрос. Потому что ей так удобно.
Глеб помолчал. Потёр переносицу – привычка, которая появилась у него за последние месяцы, и Дина каждый раз замечала.
– Мать одна, Дин. Отец ушёл, когда мне девять было. Она всё тянула сама. Мне тяжело ей отказывать.
– Я не прошу отказывать. Я прошу поговорить.
– Поговорю.
Он поговорил. Через два дня, по телефону. Дина не слышала разговора, но увидела результат: в среду Клавдия пришла к семи утра вместо шести. И принесла пакет зефира – белого, в розовой упаковке. Положила на кухонный стол рядом с запиской: «Диночке – к чаю. Мама».
Слово «Мама» было подчёркнуто.
Ничего не изменилось.
***
Следующие две недели Дина вела учёт. Не специально – просто завела заметку в телефоне и фиксировала, как на работе: «Пн – к 7, стирка». «Ср – к 8, столкнулись в прихожей». «Пт – ключ, нас не было, халат на верёвке». Привычка логиста. Всё должно быть записано.
Понедельник: Клавдия пришла к семи, стирала полтора часа, оставила мокрое на верёвке и ушла. Среда: пришла к восьми, когда Дина уходила. «Ты уходишь? Ну, я тогда спокойно постираю». Пятница: пришла днём, когда никого не было. Ключ тихо щёлкнул в замке, и Дина, которая в тот день взяла отгул из-за головной боли, услышала этот щелчок из спальни.
Она вышла в коридор.
– Клавдия Самсоновна?
– Ой! – свекровь вздрогнула. – Ты дома? Я думала, на работе.
– Отгул.
– Ничего, я быстренько загружу и уеду. Не буду мешать.
Дина стояла в коридоре и смотрела, как свекровь – в тёмно-зелёном пальто, с пакетом белья – проходит в ванную. Уверенно. Не спрашивая.
Глеб дал ключ матери четыре года назад, когда они переехали в эту квартиру на этапе ремонта. «На всякий случай, мало ли что». Случай нашёлся. Только не тот.
Вечером Дина заглянула в ванную. На полочке рядом с её шампунем стояла чужая баночка. Бальзам для волос. Клавдии. Свекровь поставила его сюда – для удобства. Чтобы не таскать туда-сюда.
Дина повертела баночку в руках. Поставила обратно.
В субботу Глеб позвонил матери. Снова. Дина слышала обрывки из кухни:
– Мам, ну может, ты посмотришь машинки? Я тебе помогу выбрать. Нет, не дорого. Ну мам, ну послушай.
Он вернулся через десять минут. Лицо – виноватое.
– Она сказала, что не нужно тратить деньги. Что у нас хорошая. И что она не понимает, в чём проблема.
– В чём проблема, – повторила Дина.
– Дин, я правда пытаюсь.
– Я вижу.
Она не злилась на Глеба. Почти. Он пытался. Но Клавдия умела делать так, чтобы любой разговор заканчивался её словами. Низкий голос, обиженный тон, фраза про то, что «всю жизнь одна, всё сама, а теперь ещё и сын» – и Глеб отступал. Каждый раз.
Дина помнила этот механизм. Не от Клавдии. От собственной бабушки.
Мать Дины – тихая женщина с привычкой извиняться за всё – жила с бабушкой до тридцати восьми лет. Бабушка решала, что готовить, когда стирать, какие занавески повесить, во сколько выключать телевизор. Мать кивала. Мать соглашалась. Мать варила борщ по бабушкиному рецепту, хотя ненавидела свёклу. Дине тогда было двенадцать. Она стояла в дверях и смотрела, как мать моет полы после бабушкиного замечания. Молча. С потухшим лицом.
«Со мной так не будет», – подумала двенадцатилетняя Дина. В тапочках на линолеуме, глядя на материнскую спину.
И не было. До ноября.
В понедельник Дина попробовала поговорить с Клавдией сама. Без Глеба. Пришла раньше с работы, застала свекровь в ванной – та сортировала бельё, стоя в дверном проёме и придерживая косяк правой рукой. Её привычная поза. Всегда – рука на опоре. Словно проверяет: крепко ли стоит.
– Клавдия Самсоновна. Давайте поговорим.
– О чём, Диночка?
– О стирке. Вы ездите к нам с ноября. Через город, на автобусе. Три раза в неделю, а бывает – четыре. Может, пора купить новую машинку? Или починить старую?
– Ой, ну зачем тратиться? У вас стоит, я быстро загружу и уеду.
– Не быстро. Стирка – полтора часа. И вы оставляете мокрое сохнуть.
– А что, мешает?
– Мешает.
Клавдия убрала руку с косяка. Посмотрела на Дину – без обиды, но с тем выражением, которое Дина уже выучила: «я тебя услышала, но сделаю по-своему».
– Ладно. Буду убирать побыстрее.
– Клавдия Самсоновна, дело не в скорости. Дело в том, что это наша квартира. И наша машинка.
Пауза. Клавдия чуть наклонила голову:
– Ваша? Глебушка покупал. На наши общие деньги.
Дина сделала вдох. И выдох. На работе, когда грузчик говорил ей «это не мой участок», она не спорила – переписывала маршрут. Но здесь маршрут не переписывался. Здесь стояла женщина, которая вырастила её мужа одна и считала это пожизненным пропуском в любую дверь.
– Хорошо, – сказала Дина и вышла из ванной.
Она позвонила Жанне в тот же вечер.
– Жань, ты завтра после работы свободна?
– Свободна. Обедаем?
Они сели в кафе у складского комплекса – маленькое, с пластиковыми столами и горьким кофе из автомата. Жанна работала в отделе документооборота на том же складе. Дружили они пять лет – с тех пор, как на корпоративе обнаружили, что обе одинаково ненавидят караоке и одинаково любят растворимый кофе три-в-одном.
– Рассказывай, – сказала Жанна.
Дина рассказала. Про порошок с лавандой. Про ключ, который Глеб дал матери при переезде. Про зефир с подписью «Мама». Про бальзам на полке. Про Глеба, который «поговорю ещё раз». Про Клавдию, которая «зачем тратиться, у вас же стоит».
Жанна слушала, помешивая сахар в стакане.
– То есть она приходит с ключом. Когда вас нет. Стирает. Развешивает. Уходит.
– Да.
– И ты пробовала через Глеба.
– Дважды. И сама один раз.
– Результат?
– Зефир.
Жанна фыркнула. Потом посерьёзнела.
– А Глеб почему не может жёстче?
– Она одна его растила. Отец ушёл, когда Глебу было девять. Он помнит, как мать по ночам сидела на кухне. Для него «нет» маме – это всё равно что «ты мне не нужна».
– А она этим пользуется?
– Может, не специально. Может, правда думает, что помогает.
Жанна помолчала. Отодвинула стакан.
– Слушай. Ты же логист.
– И?
– Ты на складе как проблему решаешь? Ругаешь грузчика, который товар не туда положил?
– Нет. Перестраиваю маршрут.
– Вот. Перестрой. Убери причину. Не следствие.
Дина посмотрела на Жанну. Жанна посмотрела на Дину. Кофейный автомат загудел в углу – как маленькая стиральная машинка.
– Я подумаю, – сказала Дина.
– Только не думай слишком долго. А то привыкнешь.
Дина вернулась домой. Зашла в ванную. Запах лаванды. Тазик у машинки. Бальзам на полке. Она постояла, глядя на пустой барабан. Потом выключила свет и вышла.
Она пока ничего не решила. Не потому что не знала, что делать. Потому что ждала. Стратег ждёт нужного момента. Иначе действие выглядит как истерика, а не как решение.
***
Момент пришёл через неделю.
Четверг. Дина вернулась с работы к шести вечера. Глеб ещё на объекте – наладка промышленной линии на другом конце города, обещал быть к восьми. Дина открыла дверь, прислушалась. Тихо. Хорошо.
Переоделась, заварила чай. Потом пошла в ванную – бросить рабочую рубашку в корзину.
На сушилке висела её блузка.
Светло-серая, шёлковая, с узкими рукавами. Дина купила её в сентябре для совещаний с заказчиками – когда нужно выглядеть собранной. Стирала только на деликатном режиме, в холодной воде, в специальном мешочке. На ярлычке – значок ручной стирки и перечёркнутый барабан.
Блузка висела мокрая. Без мешочка. Рядом с тёмным бельём Клавдии – махровыми полотенцами, байковой рубашкой. И она села. Рукава стали короче на ладонь. Ткань по бокам – жёсткая, стянутая, в мелких заломах.
Дина сняла блузку с сушилки. Расправила. Поднесла к лицу – лаванда. Чужой порошок. Температура – явно не тридцать градусов.
Клавдия Самсоновна постирала её блузку вместе со своими вещами. Не спросив. Не предупредив. Решив помочь.
Дина села на край ванны. Тонкие запястья – узкие, как у подростка, она сама иногда удивлялась – мелко дрожали. Прижала испорченную ткань к коленям.
Потом заплакала.
Тихо, почти без звука, прижимая блузку к лицу. Не из-за блузки – та стоила три тысячи, можно купить новую. Из-за того, что месяцами говорила, просила, терпела. Считала чужие стирки. Записывала в заметки: «Пн – была», «Ср – ключ», «Пт – халат на верёвке». И ничего.
Три минуты. Она засекла на часах – привычка. На работе всё по минутам: слот разгрузки, время отправки.
Потом встала. Вытерла лицо ладонью. Повесила блузку обратно. Вышла из ванной. И села за компьютер.
Открыла браузер. Набрала: «стиральные машинки купить». Нашла магазин бытовой техники. Отсортировала по цене.
Та же модель, что стояла у них. Белая, фронтальная загрузка, шесть килограммов, отжим тысяча оборотов. Тридцать одна тысяча девятьсот рублей. Доставка бесплатная по городу.
Дина вбила адрес Клавдии. Панельный дом, третий этаж. Код домофона она знала – набирала каждый раз, когда приходили в гости.
Выбрала дату: суббота, с десяти до двенадцати. Через два дня. Оплатила картой.
Потом открыла текстовый файл и набрала: «Клавдия Самсоновна. Это вам. Теперь у каждой – своя. Дина». Распечатала. Сложила. Положила в карман сумки.
Ещё нашла мастера по подключению – через сайт сервисного центра. Записала: понедельник, два часа дня. Сохранила визитку на телефон.
Глеб пришёл в восемь. Увидел блузку на сушилке, нахмурился.
– Мама постирала?
– Да. Вместе со своими. На обычном режиме.
– Дин, она не нарочно. Она хотела помочь.
– Я знаю, что хотела. Помогла так, что блузка села на два размера.
Глеб посмотрел на ткань. Потом – на Дину. Его лицо – открытое, с этой широкой переносицей, по которой она всегда читала всё – выразило вину.
– Я поговорю с ней.
– Не нужно.
– В смысле?
– Я кое-что сделала. Узнаешь в субботу.
Он смотрел на неё настороженно. Боялся скандала – Дина видела это.
– Без скандала, Глеб. Обещаю.
Он кивнул. Не до конца поверил, но кивнул.
Дина убрала блузку в пакет. Выкинет завтра. На полке в ванной по-прежнему стоял чужой бальзам. Дина аккуратно сдвинула его в сторону и вернула свой шампунь на прежнее место.
Пятницу она прожила в режиме ожидания. Приёмка, распределение, маршруты – обычный день на складе. Но внутри было тихо. Как перед отправкой крупной партии: посчитано, упаковано, маршрут выстроен. Осталось нажать кнопку.
***
В субботу Дина встала в семь. Глеб спал. Машинка не гудела – суббота, у Клавдии вахта в поликлинике с восьми утра.
Дина оделась, выпила кофе, проверила телефон. Сообщение от магазина: «Доставка заказа сегодня с 10:00 до 12:00. Ожидайте звонка курьера». Она достала из сумки записку, перечитала: «Клавдия Самсоновна. Это вам. Теперь у каждой – своя. Дина». Сложила обратно. Рядом – квитанция об оплате.
Глеб проснулся, когда она уже обувалась.
– Ты куда?
– По делу. Вернусь к обеду.
– Какое дело, Дин?
– Узнаешь.
Он хотел спросить ещё, но Дина уже закрыла дверь.
На улице было холодно – март, но ветер тянул с реки, ещё зимний, с ледяной крошкой. Дина села в маршрутку, доехала до «Речной» – четыре остановки. Сошла.
Дом Клавдии – панельная пятиэтажка, серая, с трещиной над третьим подъездом. Тополь у входа голый, с обрубленной верхушкой. На лавочке – пусто, рано и холодно.
Дина набрала код домофона. Поднялась на третий этаж. Площадка перед дверью: коврик с вытертым рисунком – когда-то цветы, теперь серое пятно. Старые калоши у стены. Номер квартиры, написанный фломастером на куске картона.
Она позвонила в доставку.
– Добрый день. Заказ на имя Мельниковой. Я у подъезда, встречу грузчиков.
Продиктовала код. Потом села на подоконник между вторым и третьим этажом – широкий, бетонный, холодный – и стала ждать.
Пока ждала, думала. Не о Клавдии. О маме. Мать так и прожила с бабушкой до самой бабушкиной смерти. А потом ещё два года ходила по квартире, поправляя занавески, которые бабушка когда-то выбрала, и каждый вечер варила борщ. По бабушкиному рецепту. По привычке.
Дина тогда поклялась: если когда-нибудь окажется в таком положении – не станет молчать. Не станет терпеть. Не станет кивать. Но и кричать не станет. Потому что крик – это тоже подчинение. Крик – это признание того, что тебя вынудили. А она – логист. Она перестраивает маршруты.
Через двадцать минут у подъезда остановился белый фургон. Двое грузчиков – молодые, в синих куртках – вытащили из кузова большую белую коробку. Дина спустилась, показала подъезд.
– Третий этаж.
– Лифт есть?
– Нет.
Один вздохнул. Но коробку подняли – аккуратно, боком. На повороте второго этажа один чертыхнулся: узко, панельный подъезд не рассчитан на габариты. Дина шла следом. Считала ступеньки – просто так. Привычка.
Коробку поставили на площадку, рядом с ковриком. Дина расписалась в накладной, забрала экземпляр квитанции. Грузчики ушли, шаги затихли на лестнице, хлопнула дверь подъезда.
Тишина.
Машинка стояла у двери Клавдии Самсоновны. Белая, запечатанная, с заводскими наклейками. Рядом – коврик с вытертыми цветами.
Дина положила записку сверху на коробку. Рядом – квитанцию, тридцать одна тысяча девятьсот рублей. И визитку мастера по подключению: «Понедельник, 14:00».
Она постояла и подумала – уйти или дождаться. Если уйти, это будет похоже на вызов: «Я поставила и ушла, разбирайся». А если остаться – это разговор. Решение, а не месть.
Дина снова села на подоконник.
Ждала.
Читала рабочие сообщения в телефоне. Напарник спрашивал про понедельничную разгрузку. Она ответила. Потом ещё одно сообщение – от поставщика. Ответила. Потом просто сидела и смотрела в окно на голый тополь.
Клавдия вернулась с вахты в двенадцать пятнадцать. Дина услышала – скрип входной двери подъезда, тяжёлые шаги, кашель на первом этаже. Потом шаги ближе. Второй этаж. Пауза. Третий.
– Что такое? – голос Клавдии, низкий, но растерянный. – Это кто поставил?
Дина встала с подоконника. Вышла на площадку.
– Это я, Клавдия Самсоновна.
Свекровь стояла перед коробкой. Пальто тёмно-зелёное, пуговица на правом кармане по-прежнему висит на нитке. Дина замечала это каждый визит и каждый раз молчала.
– Что это? – повторила Клавдия.
– Стиральная машинка. Такая же, как у нас. Шесть килограммов, фронтальная загрузка.
Клавдия молчала. Смотрела на коробку. Потом – на записку.
– Зачем?
– Вы ездите к нам стирать с ноября. Через город, на автобусе, к шести утра. Неудобно вам. И неудобно нам.
Клавдия взяла записку. Прочитала. Посмотрела на квитанцию.
– Я не просила.
– Я знаю.
– Тридцать одна тысяча?
Её рука – привычно ищущая опору – нашла дверной косяк. Пальцы обхватили его крепко.
– Оплачено. Гарантия три года. Мастер по подключению придёт в понедельник, в два часа. Вот его номер.
Дина протянула визитку. Клавдия не взяла. Стояла, держась за косяк.
– Это вы меня выгоняете? Чтобы не приезжала больше?
– Нет. Это значит – у вас будет своя. Дома. Стирать – когда удобно. Не ехать через город к шести утра.
Тишина на площадке. Снизу – шаги соседей, хлопнувшая дверь. Тополь за окном подъезда качнулся на ветру.
Клавдия смотрела на Дину. Её рука на косяке чуть тряслась. Потом пальцы разжались. Рука медленно опустилась вдоль тела.
Дина впервые видела свекровь без этого жеста. Без руки на опоре.
– Ты из-за блузки? – спросила Клавдия тихо.
– Не только.
– Я её постирала, потому что она в корзине лежала. Думала – грязная. Не посмотрела ярлычок.
– Я знаю.
Пауза. Клавдия сглотнула.
– Я отдам деньги, – сказала она. Голос уже чуть твёрже, привычнее.
– Не нужно.
– Отдам. Постепенно. Не сразу.
– Как хотите.
Они стояли на площадке: Дина – в куртке, руки в карманах; Клавдия – в пальто с оторванной пуговицей, квитанция в руке. Между ними – белая коробка.
Клавдия посмотрела на визитку мастера, которую Дина по-прежнему держала.
– Ты сама это придумала?
– Да.
– Глебушка знает?
– Узнает, когда приду домой.
Пауза. Потом Клавдия спросила – тихо, почти для себя:
– Значит, не назло?
– Не назло.
Клавдия кивнула. Медленно. Потом взяла визитку из Дининых пальцев и сказала:
– Чай будешь?
Дина посмотрела на часы. Половина первого. Глеб ждёт. Но это не про чай. Это вопрос про другое – про то, есть ли ещё дверь, которую можно открыть.
– Буду.
Клавдия достала ключ. Повозилась с замком – руки дрожали. Открыла дверь. Вошла первой – и впервые не стала придерживать косяк.
Дина шагнула следом.
Квартира Клавдии пахла не лавандой. Пахло хлебом – на кухонном столе лежал батон, нарезанный крупными кусками, и стояла чашка с недопитым утренним чаем.
– Садись, – сказала Клавдия. И добавила: – Извини за блузку. Правда не посмотрела.
– Ладно.
Клавдия налила чай. Крепкий, с двумя ложками сахара – себе и Дине. Дина сделала глоток – горячий, терпкий, слишком сладкий. Пила без возражений.
Они сидели молча минуты три. Клавдия грела ладони о чашку. Потом сказала:
– Мне в понедельник к двум никак. Вахта до четырёх.
– Перенесу мастера на пять.
– Хорошо.
Дина допила чай. Встала. У двери остановилась.
– Клавдия Самсоновна. Вы можете приезжать в гости. Просто – без стирки. На чай. Только позвоните заранее. Договоримся по времени.
Клавдия стояла в кухне с чашкой в руке. Кивнула. Не обиженно. Не привычным жестом, за которым следовала фраза «всю жизнь одна, всё сама». А просто – кивнула.
Дина вышла. Спустилась. На площадке третьего этажа белая коробка стояла у стены – Клавдия уже сдвинула её от двери, чтобы можно было пройти. Это было хорошо. Это значило – приняла.
На улице ветер с реки стих, и мартовское солнце, ещё холодное, но яркое, попало на лицо. Дина села в маршрутку. Четыре остановки. Десять минут.
Домой пришла к двум. Глеб сидел на кухне, ел вчерашние макароны из кастрюли.
– Где ты была?
– У мамы.
Он посмотрел на неё.
– И как?
– Нормально. Я купила ей стиральную машинку. Такую же, как наша. Грузчики привезли, мастер подключит в понедельник.
Глеб поставил вилку. Его лицо медленно менялось: удивление, пауза, потом что-то похожее на облегчение. Он потёр переносицу – но не виновато, как в последние месяцы. Иначе.
– Она обиделась?
– Нет. Чаем напоила. Два раза подливала.
Глеб помолчал.
– Дин.
– Что?
– Спасибо.
Она пожала плечами. Заправила прядь за ухо. И прядь послушалась – осталась на месте. Впервые за долгое время.
Вечером Дина лежала на диване с книгой. Глеб рядом листал что-то в телефоне. Машинка не гудела. Ванная пахла обычным шампунем – не лавандой. Сушилка – пустая. Бальзам исчез с полки: Глеб убрал, пока Дина была у Клавдии. Без просьбы.
Дина подумала: в понедельник к пяти нужно приехать к Клавдии. Показать мастеру, куда подключать. Объяснить, где кнопка деликатного режима. И купить нормальный порошок – без резкой отдушки. Положить рядом с новой машинкой.
Она достала телефон. Открыла заметки. Пролистала до той самой – записи за четыре месяца, строчка за строчкой: «Пн – была, к 7», «Ср – ключ», «Пт – бельё, халат, полотенца», «Сб – зефир». Двадцать три строки. Вся хроника чужих стирок в чужой квартире.
Дина выделила все и стёрла. В квартире на седьмом этаже было тихо – по-настоящему, по-своему.