«Дорогу покажешь, дочка?»
Я обернулась. У крыльца магазина стояла старушка – невысокая, в бежевом плаще на два размера больше, с пакетом в правой руке. Рукава закрывали пальцы до самых кончиков. Пакет подрагивал. Она смотрела на меня без суеты, с терпеливым спокойствием, но пальцы перебирали ручки пакета быстро-быстро, как будто считали что-то невидимое.
Был конец сентября, вторник, без двадцати шесть вечера. Я вышла выбросить картонные коробки от товара за магазин – привезли партию швабр и чистящих средств, коробки заняли полкоридора. И тут – она. Мы уже виделись сегодня. Часа полтора назад она купила у меня щётку для пола и две пачки мыла, расплатилась мелочью, аккуратно пересчитав каждую монету. Ушла. А теперь стоит на том же месте.
– Куда вам? – спросила я.
– Домой. – Старушка помолчала. – Только не помню, в какую сторону.
Я работаю продавцом в хозяйственном магазине уже девять лет. Небольшой, на углу, между продуктовым и закрытым ателье. Мой – тот, где пахнет пластиком, стиральным порошком и новыми вёдрами. За девять лет чего только не видела. И скандалы из-за цен, и возвраты с просроченными чеками, и однажды мужчина принёс обратно швабру трёхлетней давности, развернул чек и ткнул пальцем в дату. Но чтобы покупатель вышел из магазина и забыл дорогу домой – такого не случалось.
Я огляделась. Улица была пустая, только ветер шевелил жёлтые листья на тополях. Ни прохожих, ни знакомых – конец рабочего дня, все уже по домам.
– Адрес помните?
– Нет. Но рядом с домом аптека. И подъезд с синей дверью.
Аптеку я знала. Их в нашем городке четыре. Две далеко, одна закрылась в прошлом году. Осталась та, что за два квартала, рядом с поликлиникой.
– Пойдёмте, – сказала я. – Покажу.
И она тут же взяла меня под руку. Не попросила – просто взяла, как берут перила на крутой лестнице. Левой рукой, чуть выше локтя. Хватка крепкая, цепкая. Я почувствовала, как её пальцы сжимают мою руку через рукав куртки.
Мы пошли.
Первые минуты молчали. Потом старушка сказала:
– Капитолина Самсоновна. Можно тётя Капа.
– Лариса.
– Ларочка, – поправила она. И улыбнулась – быстро, коротко. Улыбка мелькнула и пропала, пока я ещё раздумывала, стоит ли улыбаться в ответ.
По дороге она рассказала, что живёт одна. Что дочь далеко. Что выходила за мылом и щёткой, а обратно – пусто, как будто кто-то стёр карту из головы.
– Бывает такое, – сказала тётя Капа, не мне – скорее, себе самой. – С лета началось. В голове вдруг пусто, и стоишь посреди улицы, как столб.
У аптеки она остановилась. Посмотрела на вывеску, потом через дорогу.
– Вот же он.
Голос стал увереннее. Дом стоял напротив – пятиэтажка из серого кирпича, вторая с краю в ряду. Подъезд с синей дверью, облупленной по нижнему краю. Тётя Капа перехватила пакет поудобнее и двинулась к двери. Я пошла следом.
– Второй этаж. Квартира слева.
На площадке она достала ключи из кармана плаща, отперла замок с первого раза. В привычных стенах двигалась иначе – точнее, быстрее, без запинок.
– Зайдёшь? – спросила тётя Капа, не оборачиваясь. – Чай поставлю.
Мне нужно было вернуться в магазин. Товар не разобран, касса не сведена, ключи в кармане. Но я зашла.
Квартира двухкомнатная, чистая, с высокими потолками и узким коридором. Тапочки у двери стояли парами – три пары, из них две покрыты пылью, а третья, синяя, заношенная до белёсых пятен на пятках, ещё хранила форму ноги. На вешалке – один плащ. Один зонт. Один шарф.
На стене коридора – фотографии в рамках. Молодая женщина с короткой стрижкой, серьёзным лицом. Рядом – девочка в школьной форме, с бантами. Дальше – групповой снимок: двенадцать женщин в косынках у длинного станка. Одну из них я узнала – тётя Капа, моложе на полвека, с прямой спиной и острым подбородком.
Кухня маленькая, с квадратным столом у окна. Два стула. Клеёнка в мелкий цветочек, почти стёртый по краям. Тётя Капа поставила чайник, достала две чашки. На секунду задержалась взглядом на шкафчике, за стеклом которого стояла ещё одна – с голубым узором по ободку. Посмотрела и отвернулась.
– Печенье? – спросила, доставая жестяную банку.
Печенье было подсохшее, но я взяла. Мы пили чай, и тишина была не тяжёлой – скорее привычной, обжитой, как в доме, где давно никто не кричит.
– Дочка моя, Регина, – тётя Капа кивнула на фотографию в коридоре. – Далеко живёт. Шестнадцать часов на поезде.
Я кивнула.
– Регина звонит каждый день, – тётя Капа чуть приподняла голову, и я поняла, что для неё это важно сказать вслух. – Каждый вечер. В семь.
Я посмотрела на стену у телефона. Там скотчем был приклеен листок – крупными буквами, чёрным фломастером: «Если забыла – позвони Региночке». И номер. Почерк аккуратный, с круглыми буквами. Не тёти Капин – у неё пальцы чуть дрожат, буквы получились бы угловатые. Дочь написала, когда приезжала.
– Тётя Капа, – сказала я. – Давайте позвоним Регине. Расскажем, что всё в порядке.
Она посмотрела на листок. Потом на меня.
– Зачем? Я же дома.
– Чтобы у неё был мой номер. На всякий случай.
Тётя Капа помолчала. Потом кивнула.
Я набрала номер со своего телефона. Регина ответила на третий гудок. Голос быстрый, настороженный.
– Алло? Кто это?
– Здравствуйте, Регина. Меня зовут Лариса, я продавец в магазине рядом с домом вашей мамы. Капитолина Самсоновна сегодня после покупок немного растерялась на улице. Я проводила её домой. Она в порядке, мы пьём чай.
Тишина. Длинная, ровная. Потом:
– Заблудилась? – Голос Регины стал глухим. – Она как?
– В порядке. Узнала дом, как только увидела. Дверь открыла сама.
– Господи. Спасибо. Спасибо вам.
Тётя Капа протянула руку через стол:
– Дай. Мою дочь мне сама.
Я передала трубку. Тётя Капа заговорила другим тоном – лёгким, ласковым, как будто ничего не случилось:
– Региночка, ты не волнуйся. Ничего страшного, задумалась по дороге, с кем не бывает. Ларочка помогла. Нет, не надо приезжать. Не надо, я говорю.
Она слушала долго, кивала, поджимала губы. Потом попрощалась и положила телефон на стол.
– Плачет, – сказала тётя Капа. – Каждый раз плачет.
Я вышла от неё в начале восьмого. На улице уже стемнело. Магазин стоял незапертый – я выскочила на минуту, а пропала полтора часа. Вернулась, свела кассу, проверила замки. Всё на месте.
Дома, в своей однокомнатной квартире, я сидела на кухне и не включала свет. Думала не о тёте Капе. Думала о маме. Мама умерла четыре года назад. Инсульт, скорая, реанимация – всё за два дня. Я узнала по телефону, когда была у свекрови, помогала с ремонтом. Бросила всё, поехала, но не успела. Приехала – а её уже нет. С тех пор я не могу спокойно видеть пожилых женщин, которые идут по улице одни. Замечаю их – в автобусах, в очередях, на скамейках – и тут же отвожу взгляд. А сегодня не отвела. И пошла следом.
Номер тёти Капы сохранился в моём телефоне. Рядом с номером Кости – сына, который учится в областном центре и звонит по воскресеньям, коротко, бодро. Рядом с номером бывшего мужа, по которому я не звоню уже три года.
Мне сорок два. Квартира однокомнатная. Кот сдох прошлой зимой. И каждый вечер – тишина.
***
На следующий день, после работы, я зашла к тёте Капе.
Сама не поняла зачем. Купила по дороге батон и пачку масла – на всякий случай. Позвонила в дверь. Тётя Капа открыла сразу, будто стояла в коридоре и слушала шаги на лестнице.
– Ларочка, – сказала она так, словно мы знакомы полжизни.
На кухне стояли две чашки. И блюдце с теми же печеньями.
– Вы кого-то ждали?
– Тебя.
Я не стала спорить. Положила хлеб и масло на стол, села. Она налила чай. И мы заговорили.
В тот вечер я узнала, что тётя Капа проработала на ткацкой фабрике тридцать один год. Что муж, Самсон Ильич, работал наладчиком на той же фабрике и приносил ей обед в алюминиевых судках через весь цех. Каждый день, без пропусков. Что он умер от сердца, когда Регине было шестнадцать. Что дочь уехала двадцать лет назад, вышла замуж, и теперь живёт в далёком городе. У неё сын Илья и дочь Варя, оба взрослые.
– Регина звала меня к себе, – сказала тётя Капа, перебирая пальцами край клеёнки. – Три раза. Я ездила. Неделю жила, потом уезжала обратно.
– Почему?
– Город чужой. Стены чужие. Гулять негде – район новый, ни одного дерева старше пяти лет. А здесь я каждый двор знаю. Каждую трещину на асфальте.
Она замолчала, повернула чашку в пальцах.
– Только дорогу вот стала забывать.
Я стала заходить два-три раза в неделю. Всегда после смены, часов в шесть. Приносила продукты – не каждый раз, но часто. Иногда варила что-нибудь простое: суп, кашу, картошку на завтра. Тётя Капа не просила и не отказывалась. Открывала дверь, говорила «Ларочка», и мы шли на кухню.
К октябрю сложился ритуал. Я вешала куртку на второй крючок в коридоре – первый тёти Капин, третий пустовал. Проходила на кухню. Она ставила чайник. Мы садились за стол, и тётя Капа рассказывала.
Про фабрику, где стояли шестнадцать станков в ряд и грохот был такой, что к вечеру в ушах гудело до звона. Про первую зарплату – купила себе туфли на каблуке, потому что всё детство ходила в валенках. Про то, как Регина в шестом классе заняла первое место на городской олимпиаде по математике, и тётя Капа несла грамоту по улице, держа перед собой, как икону.
Прошлое она помнила ярко, до мельчайших деталей – кто что сказал, какого цвета была ткань на станке, сколько стоил хлеб в семьдесят втором. А настоящее иногда ускользало. Тётя Капа путала дни недели. Забывала, выключила ли газ. Один раз вышла в аптеку и вернулась через три часа – сидела на скамейке у соседнего дома, потому что не узнала свой подъезд после свежей покраски двери.
Я стала оставлять ей записки. На холодильнике – «Плита выключена», «Ключи в кармане плаща», «Лариса придёт в шесть». Тётя Капа читала их утром, иногда по два раза. Ни разу не обиделась. Только однажды взяла фломастер и дописала на одной из них: «Ларочка, купи мне нитки. Белые».
В ноябре она спросила:
– А ты, Ларочка? Мама есть?
Я поставила чашку на блюдце. Очень аккуратно, чтобы не звякнула.
– Нет. Умерла.
– Давно?
– Четыре года.
Тётя Капа посмотрела на меня. Не с жалостью – с пониманием. Как человек, который сам хоронил.
– Болела?
– Инсульт. Быстро. Я не успела приехать.
Я не собиралась это говорить. Просто вышло. Слова упали на стол, тяжёлые, как монеты.
Тётя Капа ничего не ответила. Только положила свою ладонь на мою руку. Ладонь сухая, тёплая, с жёсткими подушечками от многолетней работы за станком. Мы так и сидели, молча. И это было правильнее любых слов.
Когда я уходила, тётя Капа сказала:
– Приходи, когда сможешь. Мне с тобой не одиноко.
Я кивнула, вышла. На лестничной площадке постояла, прижавшись спиной к стене. Закрыла глаза. Выдохнула. Потом пошла домой.
В январе позвонила Регина. Днём, когда я стояла за прилавком и отпускала мужчине три рулона изоленты.
– Лариса, это Регина. Мамина дочь.
– Здравствуйте.
– Я хотела сказать... – она запнулась. – Мама рассказывает про вас каждый день. Ларочка то, Ларочка сё. Вы для неё – я даже не знаю, как это назвать. Как будто кто-то вернулся.
Мужчина с изолентой ждал сдачу. Я положила монеты на прилавок, отошла к стеллажу с вёдрами.
– Вы, наверное, думаете, что я её бросила, – сказала Регина. Голос стал жёстче, суше, как у человека, который привык это объяснять. – Уехала и забыла. Все так думают.
– Я так не думаю.
– Думаете. – Она выдохнула. – Я забирала маму три раза. Три. Первый раз – она через неделю купила обратный билет. Второй – через десять дней. Третий – две недели продержалась и уехала тайком, пока я была на работе. Оставила записку: «Прости, доченька, дома лучше».
Я вспомнила, как тётя Капа говорила то же самое – «город чужой, стены чужие».
– А я не могу бросить здесь всё, – продолжила Регина тише. – Муж, работа, Варя маленькую родила – я с внучкой помогаю. Приезжаю три-четыре раза в год, чаще не получается. И каждый вечер звоню, и думаю – что если завтра не ответит.
Голос у неё дрогнул. Я сжала телефон.
– Я рядом, – сказала я. – Присматриваю.
– Я знаю. Мама рассказывает. Ларочка суп сварила, Ларочка полку подтянула, Ларочка записки пишет на холодильнике. Вы не представляете, что это значит для нас.
В феврале Регина приехала. Тётя Капа позвонила мне в обед:
– Ларочка, приходи сегодня. Региночка здесь.
Я пришла после смены, с пакетом из продуктового. Дверь открыла Регина. Ниже меня на полголовы, с широкими плечами и руками, которые привыкли работать – на указательном пальце полоска потёртого пластыря.
– Вот вы какая, – сказала она, внимательно разглядывая меня. – Мама описала так, что я ожидала великана.
– Метр шестьдесят четыре. Без каблуков.
Она хмыкнула. И мы зашли.
Тётя Капа сидела на кухне и выглядела по-другому. Спина прямая. Руки на коленях – спокойные, не перебирают ничего. Дочь рядом, и всё стало на место.
Мы пили чай втроём. Регина рассказывала про внучку – год и три месяца, ходит, но падает, и слово «ба» означает у неё всё подряд, от «бабушка» до «банан». Тётя Капа слушала и улыбалась, и морщинки вокруг глаз разбегались, как лучи.
– А Илья? – спросила тётя Капа.
– Илья нормально, мам. Работает. С девушкой встречается, вроде серьёзно.
– Женится?
– Пока молчит. Но я вижу.
Тётя Капа посмотрела на фотографию в коридоре – молодая Регина, школьная форма, банты.
– Все бегут, – сказала тихо. – А я сижу.
Регина встала, подошла, обняла мать. Крепко, молча. Тётя Капа прикрыла глаза.
Регина пробыла три дня. В последний вечер она ждала меня у подъезда.
– Лариса, я хочу предложить. Мы с мужем готовы платить за помощь маме. Продукты, лекарства, если что – вызвать врача. Мы понимаем, что это ваше время.
– Не нужно, – сказала я.
– Но это же труд.
– Не нужно. – И добавила, потому что Регина смотрела с непониманием: – Мне это нужно самой.
Она кивнула. Не стала настаивать. Обняла – коротко, крепко.
– Тогда звоните мне, если что-то случится. Любое время.
Регина уехала. На кухне тёти Капы снова стояли две чашки. А третья – с голубым узором – по-прежнему за стеклом.
***
Весна в нашем городке наступает медленно. Снег сходит в конце марта, а в апреле по утрам ещё бывает иней. Но к полудню пригревает, и на скамейках появляются кошки, а за ними – старушки с палочками.
Мы с тётей Капой стали гулять. Выходили в мои выходные, после обеда, когда солнце уже тёплое. Шли до сквера и обратно – минут сорок, больше она уставала. Тётя Капа брала меня под руку – точно так же, как в тот сентябрьский вечер. Левой рукой, чуть выше локтя. Только теперь не потому, что забыла дорогу. Просто так стало привычнее.
За зиму она немного сдала. Иногда повторяла одну и ту же историю дважды за час. Иногда называла меня Региной, тут же спохватывалась и хмурилась. Я не поправляла и не обращала внимания. Привыкла.
Зато в ясные дни она была такой точной, такой острой, что я забывала про всё остальное. Рассказывала, как шила занавески из обрезков ткани, которые оставались от производства – не крала, а подбирала: списанное всё равно выбрасывали. Занавески до сих пор висели в спальне, выцветшие, но целые, и когда солнце светило через них, на стене появлялся рисунок, похожий на карту рек.
В мае я привела тётю Капу к нам в магазин. Она ходила между полок, трогала товары и приговаривала: «Какие щётки хорошие. А это что за тряпка? Из микрофибры? Раньше такого слова не было. А работает?» Я объясняла, показывала. Коллега Наташа смотрела на нас из-за кассы и улыбалась.
– Бабушка твоя? – спросила она, когда тётя Капа ушла разглядывать мыло.
– Нет, – ответила я. – Знакомая.
Но слово «знакомая» уже было неточным.
В начале июня позвонила Регина.
– Лариса, новость! Илья сделал предложение. Свадьба в августе, двенадцатого.
– Поздравляю, – сказала я.
– И мы хотим вас пригласить. Мама настаивает. Сказала: «Если Ларочки не будет, я тоже не поеду». А какая свадьба без бабушки?
Я помолчала. Свадьба – чужая семья, чужие люди, чужой город. Я и на собственной свадьбе чувствовала себя не на месте, а тут – за главный стол, к людям, которые знают друг друга всю жизнь.
– Регина, я не знаю. Я же посторонняя.
– Илья хочет вам сам позвонить. Он настоял.
Через час позвонил Илья. Голос молодой, с хрипотцой.
– Лариса, я Илья. Внук бабушки Капитолины. Приглашаю вас на свадьбу. Двенадцатого августа. За главный стол. Бабушка рассказала, что вы для неё сделали. Мне важно, чтобы вы были.
Я молчала.
– Для нашей семьи это не мелочь, – добавил он тише.
– Хорошо, – сказала я. – Приеду.
Но чем ближе был август, тем сильнее я сомневалась. Зачем ехать? Что я буду делать среди чужих людей? Я ведь продавщица из хозяйственного. Не родственница, не старая подруга семьи. Просто женщина, которая довела старушку до подъезда.
В июле я собиралась позвонить Регине и отказаться. Набрала номер. Но тётя Капа опередила.
– Ларочка, ты купила платье?
– Какое?
– На свадьбу. Купи зелёное. Тебе пойдёт. И приходи завтра, я покажу кое-что.
Назавтра она достала из шкафа картонную коробку из-под конфет «Красная Москва». В ней лежали украшения – не золото, не камни, а бижутерия из семидесятых: клипсы, брошки, бусы на перекрученной нитке.
– Мамины были, – сказала тётя Капа. – Потом мои. А вот эти... – Она протянула мне клипсы с мутными зелёными вставками. – Надень на свадьбу.
Я взяла их. Лёгкие. Тёплые от её рук.
– Тётя Капа, это...
– Так надо, – перебила она строго. И вопрос был закрыт.
В ту ночь я не могла уснуть. Лежала и думала – зачем они всё это делают? Зачем зовут чужую тётку за главный стол? Из благодарности? Из вежливости? Или тётя Капа настояла, а они не смогли отказать старому человеку?
А потом поняла: не важно. Важно, что тётя Капа хочет, чтобы я была рядом. И этого достаточно.
Я достала из шкафа зелёное платье, которое покупала на юбилей коллеги два года назад. Погладила его. Повесила на дверцу.
И написала Косте: «Сынок, в августе еду на свадьбу. Расскажу потом».
Он ответил через минуту: «Мам, ты серьёзно? Чью?»
«Долгая история. По телефону расскажу».
Костя прислал смайлик с поднятым большим пальцем. Этого хватило.
***
Двенадцатого августа я села на утренний автобус. Ехала четыре часа. Зелёное платье лежало в сумке, а клипсы – в кармане куртки, завёрнутые в салфетку.
Регина встретила меня у автовокзала, загорелая, в лёгком платье с цветочным рисунком, волосы уложены высоко.
– Мама уже в ресторане, – сказала она, обняв меня. – Командует.
– Тётя Капа? Командует?
– Она всегда такая, когда семья собирается. Совсем другой человек.
Я переоделась в платье в туалетной комнате вокзала, прицепила клипсы, посмотрела на себя в зеркало. Зелёное шло к каштановым волосам. А камушки в клипсах, мутные от времени, всё равно блестели.
Ресторан был за городом – одноэтажное здание из жёлтого кирпича, с верандой и палисадником. В палисаднике цвели астры, тёмно-бордовые и белые. Внутри расставляли стулья и раскладывали салфетки. Музыканты настраивались в углу, гитарист пробовал аккорд и тут же глушил струны ладонью. По залу бегали двое детей, за ними – женщина с бумажными цветами.
Тётю Капу я увидела у входа в зал. Она сидела в кресле, в тёмно-синем платье, которого я раньше не видела, с брошкой на воротнике – тоже из той картонной коробки. Кисти рук лежали на коленях. Она наблюдала за суетой и выглядела так, будто дирижирует всем происходящим взглядом.
Увидела меня – и встала. Резко, рывком.
– Ларочка. Ты пришла.
– Пришла, – сказала я.
– Зелёное надела. – Тётя Капа оглядела меня с ног до головы. – Я же говорила. И клипсы, вижу. Хорошо.
Она подошла ко мне и взяла меня под руку. Левой рукой, чуть выше локтя. Точно так, как год назад, в тот сентябрьский вечер у магазина. Та же хватка – уверенная, крепкая. Только тогда она держалась за меня, потому что не знала, куда идти. А сейчас – вела сама.
– Пойдём, – сказала тётя Капа. – Дорогу покажу.
Она повела меня через зал к длинному столу в центре. Белая скатерть, бокалы, карточки с именами. Жених, невеста, родители невесты, Регина с мужем. Главный стол. Тётя Капа остановилась у одного стула и развернула ко мне карточку.
«Лариса – наша».
Не фамилии. Не «гостья». Два слова. И почерк – знакомый, с круглыми буквами. Тот же, что на записке у телефона. Регинин.
Я посмотрела на тётю Капу. Она стояла рядом, всё ещё держала мою руку, и ей приходилось задирать голову, чтобы видеть моё лицо.
– Садись, – сказала она. – Это твоё место.
Я села.
Свадьба шла как положено – шумно, весело, с тостами и музыкой. Илья оказался высоким, улыбчивым, с мягким лицом и широкими ладонями. Он танцевал с невестой – темноволосой серьёзной девушкой, которая то и дело оглядывалась на его бабушку, проверяя, смотрит ли та. Регина плакала на тосте, промакивала глаза салфеткой и смеялась над собой. Муж Регины, крупный мужчина с тихим голосом, дважды подходил ко мне и спрашивал, хорошо ли мне. Я кивала. Мне было хорошо.
Тётя Капа сидела рядом со мной весь вечер. Касалась моей руки, шептала:
– Видишь, какой Илья. А невеста – серьёзная. Хорошая девочка.
Потом добавляла:
– Самсон бы порадовался. Он всегда хотел большую семью.
После торта Илья подошёл к нашему столу. Присел на корточки перед бабушкой, взял её руки.
– Бабушка, ты как?
– Я хорошо, – сказала тётя Капа. – А ты будь счастлив.
Он кивнул. Потом посмотрел на меня и сказал:
– Спасибо, что приехали. Бабушка весь год ждала.
К концу вечера гости вышли на веранду. В зале стало тише, только музыканты тихо играли что-то медленное. Тётя Капа повернулась ко мне.
– Ларочка.
– Да.
– Я помню, как ты вела меня от магазина. Я тогда очень испугалась. Стою посреди улицы, и ничего не узнаю. Как будто мир стал чужим за одну секунду. А ты вышла и сказала: «Пойдёмте». Не спрашивая.
Я кивнула. Не доверяла голосу.
– Ты мне тогда дорогу показала, – тётя Капа улыбнулась. – А я тебе сегодня – свою.
Я хотела что-то ответить, но не смогла. Потому что думала о маме. О том, что она, наверное, тоже стояла где-то одна. И рядом не оказалось никого. А я не успела. Не вышла. Не пошла следом.
Тётя Капа не стала ничего спрашивать. Она просто сжала мою руку – так, как держат, когда хотят сказать: я рядом, и этого хватит. Мы сидели так, пока за окнами ресторана не стемнело, и свет из зала лёг на клумбы с астрами длинными жёлтыми полосами.
Потом Регина подошла, положила руку мне на плечо. Наклонилась к уху:
– Спасибо. За всё.
Я кивнула.
– Приезжайте к нам, – сказала она. – Мама не отпустит, но хотя бы на пару дней. Познакомитесь с Варей, с малой. Они будут рады.
Я снова кивнула. И вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз кто-то вот так звал меня к себе.
Карточку со стола я забрала. «Лариса – наша». Аккуратно сложила и убрала в карман, к телефону. Потом мы с Региной вызвали такси, усадили тётю Капу, и я ехала с ними, хотя автобус обратно уходил только утром. В гостинице я достала карточку и поставила на тумбочку, прислонив к стакану с водой. Смотрела на неё, пока не заснула.
Утром вернулась в свой городок. Открыла магазин, свела кассу, расставила товар. Карточку поставила на кухне, на полке рядом с маминой фотографией.
Тётя Капа звонит мне каждое утро. Иногда забывает, что уже звонила, и перезванивает через час. Я не напоминаю. Просто отвечаю заново.
И каждый раз, когда мы с ней идём по улице – к аптеке, в сквер, просто так, – она берёт меня под руку. А я веду. Или она ведёт. Уже не важно.
Дорогу – нам показали.