Я всегда надевала наушники на третьей минуте после посадки.
Не раньше. Сначала – сумку под сиденье, куртку расстегнуть, спину вжать в жёсткую спинку. И только потом – наушники. Белые, проводные, со шнуром, который путался каждый раз, как бы аккуратно его ни складывала. Беспроводные пробовала дважды – теряла обе пары за первый месяц. А эти служили третий год, и шнур был как привязь: надёжно, привычно, никуда не денется.
Электричка от Мытищ до Сергиева Посада шла чуть больше часа. Каждую вторую субботу – тот же маршрут: третий вагон, правая сторона, место у окна. Если занято – стою. Но в семь сорок утра третий вагон обычно пуст наполовину, и место меня ждёт, как старый знакомый.
За окном летел октябрь. Берёзы выгорели до рыжего, клёны уже стояли голыми, а на перронах полустанков блестели мелкие лужи от ночного дождя. Я включила музыку и прикрыла глаза. Шесть дней в неделю я слушала чужие голоса – детские, хриплые, с кашей во рту, с запинками на шипящих, с подменой «р» на «л», с носовым призвуком от аденоидов. Логопед в детской поликлинике – это восемь часов чужой артикуляции. В субботу мне хотелось не слышать никого.
Мне сорок семь. Разведена четвёртый год. Сын Денис в Петербурге, звонит по воскресеньям – разговор длится минуты четыре, он не из болтливых. Однушка в Мытищах, которую снимаю после раздела: шкаф отгораживает кухню от комнаты, а окно выходит на парковку. В сумке – пакет с лекарствами для мамы: кардиомагнил, эналаприл и капли, которых в сельской аптеке не бывает. Мама ждёт к обеду. Каждые две недели – одно и то же. Привычка, от которой не хочу отвыкать, потому что если отвыкну – останется только шкаф и парковка.
На Софрино вагон наполнился. Хлопнула дверь за спиной, прошуршали по проходу пакеты, кто-то сел через ряд позади – спиной к моей спине. Я не обернулась. Зачем? Попутчики в электричке – фон. Я привыкла не замечать.
А потом я услышала голос.
Не слова – музыка в наушниках не давала разобрать слов. Но тембр прошёл через неё, как нож через масло. Низкий, ровный, с характерным протягиванием ударных «а» – будто язык задерживается на нёбе на долю секунды дольше нормы, прежде чем отпустить звук. Так не говорил никто из тех, кого я слышала за последние двадцать лет. Так говорил один человек.
Я стянула правый наушник. Левый остался – музыка билась в одно ухо. А в другое вошёл голос, и воздух в вагоне стал другим.
– Да, пап, еду. Буду примерно через сорок минут. Нет, хлеба куплю на станции. Белый. И масло посмотрю.
Пауза. Человек слушал ответ. Потом сказал:
– Ладно. Ладно. Я же сказал – еду. Не ворчи.
Тон – не раздражённый, а привычно-терпеливый. Как у того, кто давно научился не спорить с чужим ворчанием, а просто пережидать его.
Лёша.
Лёша Кормильцев.
Руки сами прижали сумку к коленям. Пальцы вцепились в молнию, и я смотрела на свои побелевшие костяшки, не шевелясь. Я логопед. Двадцать три года работаю с голосами. Различаю увулярное «р» от альвеолярного на слух, без единого взгляда на артикуляцию. Но этот голос я узнала не потому, что работа научила. А потому, что в семнадцать лет он произносил моё имя – «Оля» – с тем же растянутым «а», и я запомнила это на всю жизнь.
Первая любовь. Единственная, если совсем честно, которая не стёрлась. Брак с Виталием продержался девятнадцать лет и закончился без крика – просто однажды стало нечего говорить друг другу, и я ушла. А Лёша остался где-то в параллельной жизни. В фотографии на странице, которую я нашла шесть лет назад и тут же закрыла: он, женщина, девочка – все трое улыбаются. Зачем писать? Он был чей-то.
Он закончил разговор. Убрал телефон – я слышала шорох ткани, куртка, карман. И тишина. Стук колёс, музыка в левом ухе. Больше ничего.
Я не обернулась. Потому что – а вдруг не он? Голоса меняются. Мужчины курят, болеют, стареют. Может быть, это просто похожий тембр, совпадение. Я обернусь, а там незнакомый человек, который скажет «что-то не так?» – и мне станет стыдно за мокрые ладони.
А если он?
Тогда ещё страшнее. Я в старой куртке, без косметики, с хвостом, стянутым так туго, что виски гудят. Я еду к маме с пакетом лекарств. Мне сорок семь, не семнадцать. И если это Лёша – он увидит не Олю Морозову с выпускного, а усталую женщину из электрички, каких тут тысячи.
Так я и ехала – с одним наушником в ухе и одним вытащенным – ещё полчаса. Не оборачиваясь. Не потому что боялась его. А потому что боялась себя – той семнадцатилетней, которая, оказывается, никуда не делась.
Сергиев Посад. Двери открылись. Холодный воздух ударил в лицо. Я подхватила сумку и вышла первой – быстро, не глядя назад. Автобусная остановка за вокзалом, автобус раз в час, двадцать минут до села. Всё как обычно.
Платформа была мокрой после ночи. Я шла, перешагивая лужи, и вслушивалась в шаги за спиной. Много шагов – люди выходили из вагона. И среди них – один. Нет. Это уже паранойя.
На остановке – деревянный навес, расписание за мутным стеклом, бабка с клетчатой тележкой на скамейке. Я встала у столба и натянула оба наушника обратно. Назло себе.
И тогда он прошёл мимо.
Не мимо – он тоже встал на остановке, в двух шагах. Говорил по телефону:
– Да, пап, доехал. Сейчас автобус подожду. Минут двадцать.
Я стянула оба наушника разом. Музыка оборвалась. Он стоял ко мне в четверть оборота – высокий, на голову выше, правое плечо чуть приподнято, будто привык носить тяжёлую сумку на одной стороне. Куртка тёмно-синяя, рюкзак на одном ремне. Лицо – другое, конечно, другое. Но брови – те самые: тёмные, почти прямые, сходящиеся к переносице и не соединяющиеся.
Он убрал телефон. Повернулся. Наши глаза встретились.
Секунда. Две. Три. Он наклонил голову чуть вправо – жест, который я помнила. Жест, которым он когда-то реагировал на всё неожиданное.
– Оля? – сказал он. – Оля Морозова?
***
Язык прилип к нёбу. Я, которая двадцать три года учит детей говорить, – не смогла выдавить ни слова. Просто кивнула.
– Ничего себе, – он выдохнул так, будто до этого не дышал. – Сколько же лет прошло.
– Много, – сказала я наконец.
Он стоял и смотрел. Я стояла и смотрела. Бабка с тележкой стреляла глазами между нами и откровенно наслаждалась.
– Ты куда едешь? – спросил он.
– К маме. Зоя Кирилловна, она всё там же.
Он прищурил правый глаз – привычка, которой я не помнила. Новая.
– Я тоже туда. К отцу.
– Тимофей Савельевич?
– Он самый. Семьдесят пять. Колено, давление, огород, который не бросит ни при каких обстоятельствах.
Одно село. Одна электричка. Одна автобусная остановка. Мы ехали в одно и то же место к разным родителям и все эти годы не пересеклись.
Автобус подошёл – жёлтый, с цифрами маршрута на лобовом стекле. Мы зашли. Свободных мест было четыре, но мы сели рядом – потому что не сесть рядом после такого было бы странно.
Автобус тряхнулся и поехал. Липкие поручни, водитель с радио, из которого пело что-то неразборчивое. За окном – берёзы, заборы, линия электропередач, уходящая к горизонту.
– Ты как? – спросил Лёша негромко.
Хороший вопрос. Честный ответ занял бы два часа.
– Работаю, – сказала я. – Логопед в детской поликлинике.
– Логопед? – он повернулся. – Ты же на филфак собиралась.
– Дефектологический факультет. При пединституте. Это рядом. И мне нравилось – голоса, звуки. Точность.
Он кивнул. Помолчал. Автобус трясло на колдобинах, и мы время от времени касались плечами – случайно.
– Замужем? – спросил он.
– Разведена. Четыре года, – я сказала это спокойно. Научилась. – А ты?
Он посмотрел в окно. Потом обратно.
– Тоже. Два.
Мы помолчали. За стеклом – домики с трубами, огороды с остатками ботвы, собака, бегущая за автобусом.
– Дети? – спросила я.
– Дочь. Кира. Двадцать два. Учится в Москве на архитектора. А у тебя?
– Сын. Денис. Двадцать пять. В Петербурге.
– Выросли, – сказал он.
– Да.
Автобус затормозил у поворота на село. Мы вышли. Асфальт кончился – дальше грунтовка, колея, знакомая до каждого камня. Мамин дом направо, через триста метров. Дом Кормильцевых – налево, в конце улицы.
– Ну, – сказал он.
– Ну, – сказала я.
Мы стояли на развилке. Октябрьский ветер нёс запах мокрых листьев и дыма – кто-то жёг ботву на участке.
– Обратная электричка в пять тридцать, – сказал он. – Ты на ней?
– Всегда.
– И я.
Он поднял руку – коротко, по-мужски, не прощальный жест, а скорее «увидимся». И пошёл налево.
Я пошла направо. И чувствовала спиной, что он обернулся. Потому что я тоже обернулась – быстро, на полсекунды. Он смотрел. Я отвернулась и ускорила шаг.
***
Мама открыла дверь до стука. Стояла у окна и ждала – как всегда.
– Олечка. Замёрзла?
– Нет, мам. Октябрь, не январь.
Я вошла. Тепло ударило в лицо – мама топила с утра, в доме стояла ровная, плотная жара. Пахло олифой – мама красила оконные рамы перед зимой, и кисть ещё лежала на газете в прихожей. На кухне бормотал телевизор, на экране кто-то ругался из-за межевания.
Мама забрала пакет с лекарствами, стала раскладывать коробочки на столе, читая надписи через очки на кончике носа. Кардиомагнил. Эналаприл. Капли. Я повесила куртку. Наушники выскользнули из кармана – я перехватила их на лету и сунула обратно.
Мама маленькая, мне по плечо, сухая, как зимняя берёза. Но глаза – внимательнее, чем у любого из моих коллег-психологов. Она видит то, что я предпочла бы скрыть.
– Ты какая-то не такая, – сказала она, не поднимая головы от лекарств.
– Какая?
– Красная.
– Мам. На улице ветер.
Она не ответила. Просто посмотрела поверх очков. Но давить не стала – у мамы хватает ума не лезть, когда не просят.
Мы пообедали. Щи, хлеб, компот из яблок – у мамы всё просто и всё горячее. Я вымыла посуду. Разложила лекарства по полочке – утренние налево, вечерние направо, витамины отдельно. Полочку эту я прибила два года назад, и она чуть кривовата, но мама к ней привыкла и называет «аптекой». Потом перекрутила кран в ванной – он подтекал с прошлого раза, я привезла новую прокладку. Мама стояла в дверях и смотрела, как я работаю разводным ключом.
– Валентина козу завела, – сказала она. – Блеет с шести утра. Я уже привыкла, а Нюра с правой стороны ходила ругаться.
– И что?
– Ничего. Коза блеет, Нюра ругается, Валентина молчит. Ничья.
Я улыбнулась. Мама рассказывала дальше: почтальонка Рита вышла за автослесаря из соседнего посёлка, в магазин стали привозить творог по средам, а дорогу к станции обещали заасфальтировать к следующему лету. Я кивала, отвечала, а в голове был голос. Его голос. Растянутое «а» в слове «ладно». Прищуренный правый глаз. Наклон головы.
И десять минут. Но об этом – позже.
– Мне в магазин, – сказала я, убрав ключ. – Хлеба тебе взять?
– Бородинский, если есть.
Я надела куртку. Рука привычно нащупала наушники в кармане. Пальцы обхватили пластик вкладышей. И я их не достала. Убрала руку. Вышла.
Магазин – единственный на всё село. Кирпичный домик с выцветшей вывеской, внутри пахнет хлебом и стиральным порошком. Три полки с консервами, холодильник с молочкой, ящик с хлебом у входа.
Лёша стоял у прилавка. Пересчитывал мелочь на ладони.
Он поднял голову. Наши глаза встретились – уже в третий раз за день.
– Бородинский? – спросил он, кивнув на ящик.
– Маме.
Он протянул мне буханку. Тёплую – видно, только привезли. Продавщица наблюдала из-за прилавка поверх очков и откровенно запоминала. К вечеру про нас узнает всё село.
Мы вышли. Солнце пробилось через облака – бледное, октябрьское, низкое, но ещё тёплое.
И я сделала то, чего от себя не ожидала. Всю жизнь я не подходила первой. Не звонила первой. Не начинала трудных разговоров. Моё правило – с семнадцати лет. С того дня, когда ждала на станции, а никто не пришёл. Но сейчас я остановилась и сказала:
– Лёш. Мне нужно у тебя кое-что спросить.
Он посмотрел внимательно. Без торопливости. Потом кивнул.
– Пойдём.
Мы пошли по дороге к ручью – той самой, по которой ходили в школу десять лет. Колея, глина, подсохшая после ночного дождя, сухие стебли крапивы по обочинам. На повороте – берёза с обломанной верхушкой: в грозу девяносто пятого её расщепило молнией. Она выжила. Только макушка высохла и стала белой.
Минуту шли молча. Под ногами хрустели ветки. Я сжимала буханку хлеба обеими руками.
– Ты тогда не пришёл на станцию, – сказала я. – В июне девяносто шестого. Я уезжала в Москву, ты знал. Я ждала.
Лёша не ответил сразу. Шёл, смотрел под ноги. Руки в карманах, плечи чуть подняты. Ворона каркнула над дорогой и тут же замолчала, будто передумала.
Потом он тихо сказал:
– Я пришёл, Оля.
Я остановилась. Буханка чуть не выскользнула.
– Что?
– Я пришёл на станцию. Опоздал на десять минут.
Тишина. Я стояла и смотрела на него, и в голове было пусто – так бывает, когда узнаёшь что-то, после чего все прежние слова больше не годятся.
– Десять минут, – повторила я.
Он повернулся. Глаза – тёмные, серьёзные. Без тени улыбки.
– Утром отец начал орать. Из-за забора соседского – тот сгнил и завалился на наш участок. Ерунда. Но отец завёлся. Мать заплакала, посуда полетела. Я не мог уйти. Мать одну с ним оставлять было нельзя. Остался. Разнял. Потом побежал. Бежал через всё село. Прибежал – а поезд уже тронулся. Я кричал, бежал по платформе. Ты не обернулась.
Я не обернулась. Потому что сидела у противоположного окна и смотрела в другую сторону. Потому что плакала – тихо, чтобы попутчики не видели. И думала: ему всё равно.
– Я все эти годы думала, что тебе было не до меня, – сказала я. – Что ты не пришёл – значит, не хотел.
– А я думал, что ты видела. И не обернулась. Что тебе уже было всё равно.
Мы стояли на грунтовой дороге, рядом с канавой, поросшей пожухлой травой. Из-за крика чужого отца. Из-за сгнившего забора. Десять минут – и всё пошло в разные стороны.
– Лёш, – сказала я. – Это же...
– Я знаю.
Мы пошли дальше. Медленнее. Он рассказывал – не всё, но достаточно. Политех в Туле, диплом инженера-проектировщика, женился в двадцать четыре на однокурснице. Дочка родилась, когда ему было двадцать шесть – он говорил о Кире, и голос менялся, становился мягче. Перевёлся в Москву в две тысячи пятом – строительная фирма, проектный отдел. Чертежи, сроки, согласования. Жена ушла два года назад. Без скандала.
– Сказала: мы стали соседями по квартире, – он усмехнулся, но невесело. – Забрала Киру и кошку. Я остался с чертежами и двумя комнатами, одна из которых пустует.
– У меня одна, – сказала я. – И мне тоже хватает.
Он посмотрел быстро, коротко. Я не стала расшифровывать.
Мы дошли до ручья. Мост – три доски, переброшенные через каменистое русло. Мы переходили его каждый день, десять лет подряд – утром в школу, вечером обратно. Я помнила, как в третьем классе доска подо мной треснула и нога ушла в воду по щиколотку, а Лёша протянул руку. Он тогда был ниже меня на полголовы. Потом вырос.
– Доски новые, – заметил он.
– Мама говорила, в прошлом году меняли. Нормальный мост обещают уже лет пять.
– Знакомо.
Мы сели на бревно у мостика. Ствол был сырой от утренней росы, холод тут же прошёл через джинсы. Но я не встала.
– Знаешь, что обидно? – сказала я. – Я ведь могла тебя найти. Набрать имя в поиске – и всё.
– Я тоже мог. И набирал.
Я повернулась.
– Набирал?
– Один раз. Лет шесть назад. Нашёл твою страницу. Ты, мужчина, мальчик. Фотография с какого-то отпуска. Все втроём. Я закрыл и не стал писать.
Ручей журчал под мостом. Мелкий, осенний, с рыжими листьями на дне.
– Я тоже нашла, – призналась я. – Ты, жена, девочка. Все улыбаются. Я закрыла.
– Четырнадцатый год, – сказал он. – Отпуск. Кира попросила фото на стену. Через год мы с женой перестали ужинать вместе.
Мы помолчали. Я подняла воротник куртки – стало прохладнее.
– Лёш. Мы жили в одном направлении. Ездили на одном маршруте. К одному селу. Каждые две недели. По субботам.
– Иногда по воскресеньям, – поправил он.
– Могли встретиться год назад. Пять. Десять.
Он помолчал.
– А ты всегда в наушниках ездишь?
Я не ответила. Потому что он попал.
– Я заметил, – сказал он. – На остановке. Ты стояла, оба уха заткнуты, музыка. Потом стянула.
– Я тебя услышала ещё в электричке, – призналась я. – Через наушники. Ты звонил отцу.
– И не обернулась?
– Побоялась.
Он ничего не сказал. Только кивнул – медленно, как будто это был единственный ответ, который он мог принять.
Потом сказал:
– Знаешь, что самое странное? Я помню, как ты наклоняешь голову, когда слушаешь. Влево. Ты и сейчас так делаешь.
Я автоматически выпрямилась.
– Это профессиональное. Когда ребёнок говорит с дефектом, я наклоняюсь ухом. Привыкла.
– Нет, – сказал он. – Ты так делала в десятом классе. До всякой профессии.
И я замолчала. Потому что он был прав. Я наклоняла голову влево задолго до логопедии. Может быть, я и стала логопедом потому, что мне всегда было важно слышать – точно, правильно, до последнего обертона. Просто все эти годы я слышала не тех.
В три часа я вернулась к маме. Принесла хлеб. Мама посмотрела на меня и на часы.
– Ольга. Ты полтора часа ходила за хлебом.
– Задержалась.
– В селе три двора и один магазин. Где тут задержишься?
Я поставила буханку на стол. Помолчала. Потом сказала:
– Мам, помнишь Лёшу Кормильцева?
Мама медленно сняла очки. Положила на стол. Посмотрела на меня – долго, внимательно.
– Тимофея сын?
– Да.
– Помню. Вы на выпускном танцевали. Он к тебе ходил в девятом классе каждый вечер. Думал, я не вижу, а я из окна всё замечала.
– Он здесь. Приехал к отцу.
Мама долго молчала. Порезала хлеб на доске – ровными ломтями, одним привычным движением. Поставила чайник на плиту. Старая газовая плита, одна конфорка горит оранжевым – пора чистить. Чайник зашумел.
– Женатый? – спросила мама.
– Разведён. Два года.
Мама налила чай. Поставила передо мной кружку – белую, с отколотым краем, мою с детства. Села напротив.
– Хороший был мальчик, – сказала она. – Тихий.
И всё. Ни вопросов, ни советов. «Хороший мальчик» у мамы – высшая оценка. Важнее, чем «умный», «богатый» или «с квартирой».
Мы пили чай. Я думала о десяти минутах и о том, как мы оба искали друг друга в интернете и оба закрыли страницу. О том, как ездили одним маршрутом – может быть, в соседних вагонах – и не пересеклись. Потому что я затыкала уши, а он сидел где-то в другом конце состава.
Я собралась. Обняла маму. Она держала меня чуть дольше обычного – на секунду, может на две. Я это заметила. Мама никогда не делает ничего просто так.
У порога я обулась. Мама стояла в коридоре, скрестив руки на фартуке.
– Ольга.
– Да?
– Наушники свои иногда снимай.
Я замерла с рукой на дверной ручке.
– Мам, откуда ты знаешь про наушники?
– Я мать. Мне не надо знать. Я вижу.
Я вышла. Закрыла за собой калитку. Постояла секунду, глядя на дорогу. Ветер шевелил сухую траву у забора. Потом я пошла к автобусной остановке.
***
Он уже стоял там. Рюкзак на одном плече, руки в карманах. Увидел меня – наклонил голову вправо. Этот жест.
– Автобус через семь минут, – сказал он.
Я кивнула. Встала рядом. Ветер нёс запах дыма и мокрой земли. Облака затянули небо, и октябрьский свет стал серым, ровным, без теней.
– Лёш, – сказала я. – Спасибо, что рассказал. Про станцию.
Он молча кивнул. Потом сказал:
– Давно хотел.
Автобус пришёл. Мы сели. Доехали до Сергиева Посада молча – не напряжённо, а спокойно, как люди, которым не нужно заполнять тишину словами. Он смотрел в окно. Я смотрела на его руки – широкие ладони с длинными пальцами, лежащие на коленях. Правая рука чуть дрожала. Или мне показалось.
Вышли на платформу. Вечерняя, тёмная. Октябрь – темнеет рано. Фонари горели жёлтым, и длинные тени лежали поперёк мокрого бетона. Электричка стояла у третьего пути. Третий вагон – наш, привычный.
Мы зашли. Я двинулась к своему месту – правая сторона, у окна. Привычка, автоматизм.
Он остановился рядом.
– Можно? – спросил просто.
– Можно.
Я села у окна. Он рядом. Двери закрылись с мягким стуком. Электричка вздрогнула и тронулась. За стеклом поплыли фонари, потом темнота – поля и перелески, – потом снова огни полустанков.
Я открыла сумку. Рука нащупала наушники – белый шнур, пластик вкладышей. Привычный жест: достать, размотать, вставить в уши. Тысячу раз проделанный, автоматический, как дыхание.
Я вытащила их. Посмотрела. Белый шнур спутался, как всегда. Левый вкладыш чуть пожелтел от времени.
Лёша посмотрел на наушники. Потом на меня. Ничего не сказал.
Я медленно смотала шнур вокруг пальцев. Кольцо к кольцу – аккуратно, как никогда прежде. Обычно они летели в карман комком, а сейчас я укладывала каждый виток ровно, будто прощалась. Заправила вкладыши под последнюю петлю. Получился ровный белый клубок. Убрала на самое дно сумки – под лекарства, под кошелёк, под шарф, который так и не надела за весь день. Глубоко. Чтобы не нащупать случайно.
– Хватит, – сказала я. Тихо. Скорее дороге за окном, чем ему. Но он услышал.
– Хватит – чего?
– Ездить в наушниках.
Электричка стучала колёсами. Кто-то через два ряда разговаривал по телефону, женщина с ребёнком считала остановки вслух, диспетчер объявил Хотьково. Обычные звуки. Я слышала их все – без барьера, без щита. И его дыхание рядом. Ровное, спокойное.
Мы ехали молча. Потом он сказал:
– Я буду ездить через неделю. В субботу. Девятичасовая.
– Я тоже. Всегда на девятичасовой.
– Теперь буду знать.
Он достал из кармана телефон. Повертел в руках.
– Номер дашь? – спросил он. – Чтобы не ждать ещё столько же.
Я продиктовала. Он набрал и позвонил – мой телефон зазвонил в кармане куртки. Я сбросила вызов. Сохранила номер. Без фамилии. Просто «Лёша».
– Тебе далеко ехать? – спросила я.
– До Пушкино.
– Пушкино?
– После развода. Двушка рядом со станцией.
Пушкино и Мытищи. Двадцать минут электричкой.
– Тебе в какую сторону от станции? – спросил он.
– Направо, к рынку.
– Мне налево.
Я рассмеялась. Он тоже – негромко, одним коротким выдохом. Объяснять было нечего. Всю жизнь мы ходили в разные стороны от одной развилки.
Электричка шла через темноту. Он рассказывал про Киру – как она учится на архитектора, звонит по средам, присылает фотографии своих чертежей.
– Красивые? – спросила я.
– Я ничего не понимаю в архитектуре. Но она рисует как... – он запнулся, подбирая слово. – Как будто ей это правда важно. А не потому что надо сдать.
Я слушала. Голова чуть наклонилась влево – привычка, от которой не избавиться. И не нужно.
Диспетчер объявил Мытищи. Я встала. Он тоже привстал – пропустить меня в проход.
– До субботы, – сказал он.
– До субботы.
Я вышла на платформу. Холодный вечерний воздух, запах креозота от шпал, гул уходящих составов. Сделала три шага. Обернулась.
Он смотрел из окна вагона. Поднял руку. Я подняла свою.
Электричка тронулась. Третий вагон ушёл вправо, в темноту. Я стояла и смотрела, пока не погас последний огонёк.
Потом достала телефон. Открыла контакт «Лёша». Написала: «Доехала».
Ответ пришёл через минуту: «Я ещё нет. Двадцать минут».
Двадцать минут. Не десять – как тогда. Двадцать минут электрички. Вот и всё расстояние.
Я убрала телефон, закинула сумку на плечо и пошла к выходу. Перрон был пуст. Ветер нёс гул рельсов. Я слышала всё – объявление диспетчера, далёкий гудок на переезде, шорох собственных шагов по бетону, чей-то смех за оградой станции.
Мир звучал. И я наконец слушала.