Попутчик до Сочи уже сидел в купе, когда я вошла. Мужчина за пятьдесят, седина ровная, стрижка короткая. Рубашка льняная, рукава закатаны до локтей. Он кивнул мне и вернулся к портфелю – перебирал какие-то бумаги.
Я закинула сумку на верхнюю полку и села напротив. Поезд тронулся. За окном поплыл краснодарский вокзал – перрон, лавочки, женщина с полосатой сумкой на колёсиках.
На столике лежала книга – обложкой вниз. Привычка у меня такая, дурацкая и неистребимая: всегда смотрю, что читают попутчики. В этот раз я видела только заднюю сторону. Фотография автора – моложе лет на двадцать, улыбается, и переносица чуть скошена влево. Как будто нос когда-то наклонился и решил остаться.
Я перевела взгляд на попутчика. Потом на фотографию. И снова на попутчика.
Переносица та же. Только теперь вокруг неё – другое лицо. Тяжелее, суше, с резкими линиями у рта. А вот эта косинка – она никуда не делась.
Я знала эту линию. Не потому что видела раньше именно на нём. А потому что тридцать лет назад зарисовала её в тетради для лекций по истории архитектуры. Профессор Чалый чертил на доске колонны дорического ордера, а я рисовала чужой профиль – быстро, в углу страницы, между конспектом и полями.
Имя автора я ещё не прочитала. Книга лежала обложкой вниз.
Я достала из сумки рабочую папку. Эскизы будущего парка в Адлере – кипарисовая аллея, террасы, подпорная стенка из местного камня. Заказчик хотел итальянский стиль. Я рисовала ему крымский – по климату честнее. Разложила листы на коленях. Вынула карандаш из узла волос, подправила линию на чертеже. Карандаш мягкий, архитектурный, шестой номер – я ношу его в причёске вместо заколки уже лет пятнадцать.
Полчаса мы молчали. Он разбирал бумаги. Я чертила.
Потом он потянулся к портфелю за бутылкой воды, и книга соскользнула со столика. Раскрылась на середине. Из неё выпала фотография – небольшая, чёрно-белая, с загнутыми уголками.
Я подняла машинально. Перевернула.
И увидела собственное лицо.
Мне двадцать на этом снимке. Волосы распущены – тогда я их не собирала, не носила карандашей в причёске. Голова чуть повёрнута, подбородок приподнят. На заднем плане – окно с решёткой и край книжного стеллажа. Библиотека. Я не смотрю в камеру – смотрю куда-то мимо, вбок, на что-то за пределами кадра.
Края снимка мягкие, обтёртые. Не от времени – от прикосновений. Кто-то часто держал эту фотографию в руках.
Я не узнала себя сразу. Звучит странно, но так и было. Девушка на снимке казалась знакомой, как дальняя родственница – похожа, но не я. Эти распущенные волосы, этот поворот головы, эта лёгкость в плечах. Я так давно не выглядела. И не чувствовала себя так.
Потом узнала. По окну. По решётке на стекле – университетская библиотека в Ростове, третий этаж, читальный зал. Я просидела за столом у этого окна всё лето девяносто шестого года.
Я подняла глаза на попутчика.
Он смотрел на меня. Бутылка в одной руке, крышка – в другой. Лицо спокойное, только пальцы правой руки слегка сжались – вмятина от ручки на среднем пальце побелела.
– Это я, – сказала.
– Я знаю, – ответил он тихо. – Я вас узнал. Когда вы вошли.
Тогда я перевернула книгу. На обложке – «Третий этаж». Автор – Глеб Рогов.
Глеб.
Я положила фотографию на столик. Он завинтил крышку на бутылке. Нормальные движения вместо тех, которых ожидаешь от подобной сцены. Никто не вскочил. Никто не всплеснул руками.
Я взяла карандаш и воткнула обратно в узел. Руки не слушались. Линия на чертеже поехала вкось.
***
– Библиотека, – сказала я. – Третий этаж. Июнь.
– Девяносто шестой, – подтвердил он.
– Вы сидели за длинным столом у окна. Писали в тетрадь. Толстую, в коричневой обложке.
– А вы – через два стола. Чертили что-то для зачёта. И иногда рисовали не то, что нужно.
– Вы заметили.
– На второй день. Вы плохо прятали тетрадь.
Я засмеялась. Коротко, негромко. За окном мелькнул первый туннель – темнота, потом резкий свет.
– Четырнадцать дней, – сказал Глеб. – Вы приходили каждый день.
Четырнадцать дней. Я помнила не все. Помнила жару. Пыльные шторы на окнах библиотеки. Вентилятор на подоконнике – старый, с погнутой решёткой, гудел, как шмель в банке. Он пишет, я черчу. Иногда мы выходили вместе в буфет на первом этаже – стакан вишнёвого компота стоил рубль двадцать. Он доставал из кармана мелочь, я – свою. Мы не платили друг за друга. Мне это нравилось.
Я знала его имя. Он – моё. Ни фамилий, ни телефонов. Тогда это не казалось упущением.
– Вы рассказывали про рассказы, – вспомнила я. – Хотели напечататься в «Новом мире».
– Хотел. Не напечатался.
– А книга? «Третий этаж»?
– Вышла в две тысячи шестом. Через десять лет после того лета. Маленькое издательство, тираж полторы тысячи. Второй тираж напечатали через три года. А потом ещё.
Он говорил спокойно, без хвастовства. Факты, даты, числа. Как инженер, не как писатель.
– На пятнадцатый день вас не было, – сказал он. – И потом.
– Отец попал в реанимацию, – ответила я. – Мать позвонила среди ночи. Утром я села в автобус до Краснодара. Перевелась в тамошний университет через неделю. Всё случилось быстро.
– Я искал. Ходил в деканат. Лариса, архитектурный факультет. Мне ответили – отчислена по переводу. Куда – не сказали. Тогда не говорили.
– Я тоже не знала вашу фамилию. До сегодняшнего дня. Рогов.
– Рогов.
Поезд качался на стыках. За окном шли горы – зелёные, плотные, в низких облаках.
– А фотография? – спросила я. – Я не помню, чтобы вы снимали.
– Восьмой день. Я принёс отцовский «Зенит». Сделал три кадра. Один получился.
– Я не заметила.
– Вы читали учебник. Тяжёлый, в синей обложке. Сопромат, кажется.
– Строительная механика.
– Вот. Вы читали и грызли кончик карандаша. Я снял, пока вы не подняли голову.
Мне стало странно. Не неприятно – именно странно. Как будто я узнала, что за мной всё это время наблюдали из окна напротив. Не следили, не подглядывали – просто смотрели. А я даже не повернулась.
Я хотела спросить, зачем он хранил снимок. Но ответ и так лежал на столике – книга, в которой фотография служила закладкой двадцать лет. Это не нуждалось в объяснении.
– Героиня, – сказала я. – В книге. Она – это я?
– Она – с вас. С того лета. По памяти и по снимку. Она начиналась с вас, а дальше стала сама собой.
– Я не читала вашу книгу.
– Я понимаю.
– Я даже не знала, что она существует.
– Я тоже понимаю.
Мне хотелось сказать что-то ещё – объяснить, почему я не искала его. Но объяснение было простое и невыгодное: я решила, что для него те две недели ничего не значили. Что он давно забыл девочку из библиотеки. Я привыкла так думать – что для других я значу меньше, чем для себя. Мама всегда говорила: «Ты сильная, справишься сама». Я справлялась. И никого не искала.
Поезд начал замедляться. По вагону прошла проводница, собирая бельё. За окном мелькнули пальмы – низкие, растрёпанные ветром.
– Мне нужно забрать вещи, – сказала я.
– Подождите.
Он полез в портфель и достал папку – прозрачную, с листами формата А4. Текст набран крупно, с широкими полями. На полях – пометки его почерком, мелким, с резкими перекладинами букв.
– Новая рукопись, – сказал Глеб. – Продолжение «Третьего этажа». Вернее, попытка. Три главы написаны, дальше – пусто. Не могу закончить.
– Почему?
– Потому что не знаю, какой она стала. Героиня. Я исчерпал память. Мне нужна правда, а правды у меня нет.
Я взяла папку. Положила поверх своих эскизов.
На перроне мы обменялись номерами. Он записал мой в телефон, я – его. Обычное дело, обычные цифры на экране. Потом разошлись – он направо, к стоянке такси, я налево, к автобусу.
Вечером я сидела в арендованной квартире на Виноградной. Двухкомнатная, с балконом, видно кусок моря между домами. На столе – рукопись, рядом – остывший чайник. За окном стемнело.
Позвонила Соня.
– Мам, ты уже на месте?
– Да. Квартира нормальная, балкон есть.
– А объект?
– Завтра поеду. Там склон, два гектара. Заказчик звонил, хочет ещё фонтан.
– Фонтан на склоне?
– Ему кажется, это красиво. Я объясню, что это труба и насос.
Соня засмеялась. Потом помолчала.
– Мам, ты голос какой-то. Другой.
– Какой – другой?
– Не знаю. Как будто ты задумалась и забыла выключить лицо.
– Я встретила человека, – сказала я. – В поезде. Мы были знакомы очень давно. Он оказался моим попутчиком.
– Знакомы – насколько давно?
– Ещё до твоего рождения. До замужества. До всего.
Пауза.
– Это или романтика, или криминал, – сказала Соня.
Я засмеялась. Она засмеялась тоже.
– Завтра расскажу, – пообещала я.
– Только если это романтика.
Я положила трубку. Взяла рукопись и начала читать.
***
Героиня «Третьего этажа» – художница. Ей двадцать, потом двадцать пять, потом тридцать. Она молчаливая, наблюдательная, рисует городские дворы и крыши. Она уезжает из большого города в посёлок на юге. Она ждёт кого-то, кто так и не приходит.
В продолжении героине сорок пять. Она живёт в доме с видом на море, выращивает розы, рисует сады. Она тихая, задумчивая. Она подолгу сидит на веранде и смотрит на лимонное дерево.
Я дочитала и закрыла папку. Чайник давно остыл, за окном стояла чёрная тишина – ни машин, ни голосов, только далёкий гул моря.
Его героиня – не я. Она похожа на меня, как фотография похожа на живого человека: черты те же, но нет голоса, нет движения, нет того, как я ору на прораба, когда он кладёт камень вверх ногами. Нет моего развода – восемнадцати лет, которые закончились без скандала, тихо, как заканчивается дождь. Нет Сони, которая звонит по воскресеньям и спрашивает: «Мам, ты опять на объекте?» – и в её голосе одновременно упрёк и уважение. Нет того, как я боюсь поздних звонков – после одиннадцати мне нужно три секунды, чтобы взять трубку. С тех пор, как позвонили ночью и сказали про отца.
Его героиня ждёт. А я перестала ждать лет двадцать назад. Я делаю. Проектирую, черчу, строю, ломаю, если вышло криво, и строю заново. Сад – это не мечта. Сад – это расчёт уклона, состав почвы, роза ветров и три года, пока кипарис вырастет до нужной высоты.
Я выключила свет и легла. Уснула не сразу. Думала – не о Глебе, не о прошлом, а о том, каково это: быть чьим-то персонажем и не знать об этом.
Утром поехала на объект. Ходила по склону, втыкала колышки, замеряла уровни. Камень для подпорной стенки привезли не тот – слишком гладкий, скользкий после дождя. Я позвонила поставщику, объяснила разницу между облицовочным и бутовым. Обычный день. Но рукопись лежала в сумке и тянула к себе.
Вечером я пошла на чтение Глеба.
Литературный фестиваль – зал на втором этаже у набережной, пластиковые стулья, микрофон на стойке. Человек тридцать слушателей, половина – женщины за пятьдесят. Глеб стоял у кафедры. Ровный голос, без нажима. Он читал сцену: героиня сидит на веранде, перед ней – лимонное дерево, она вспоминает библиотеку. Руки на коленях. Она думает о человеке, которого видела когда-то. Не помнит его лица – только руки и почерк.
Я слушала и чувствовала что-то неудобное, тесное – как чужая куртка, которую натянули на тебя не спросив. Всё вроде похоже: возраст, привычки, даже рисование. Но внутри – не я. Внутри – мечта о том, какой я могла бы быть, если бы жила тише.
После чтения к нему подходили люди. Задавали вопросы, протягивали книги для подписи. Я стояла у стены с бумажным стаканчиком кофе. Ждала. Когда зал опустел, подошла.
– Я дочитала, – сказала.
– И?
– Пойдём. Не здесь.
Мы вышли на набережную. Октябрь в Сочи тёплый, но к вечеру с моря тянет ветер – солёный, резкий, пахнущий водорослями. Сели на лавочку. Между нами – полметра и пластиковый пакет с его книгами.
– Твоя героиня – не я, – сказала. Перешла на «ты» и не заметила когда.
Глеб молчал. Ждал.
– Ты написал женщину, которая ждёт. Которая тихо рисует и смотрит на закаты. А я не жду. Я проектирую подпорные стенки и ругаюсь с каменщиками. Я ем шаурму у стройки в обед. Я была замужем восемнадцать лет, развелась и ни одного дня не жалела. У меня дочь, ей двадцать четыре, она лечит кошек и собак и звонит мне раз в неделю. Я не тихая. Я громкая. Я спорю с заказчиками и выигрываю. И я ничего не жду – мне некогда.
Ветер шевелил его волосы. Пальцы лежали на колене, вмятина от ручки видна даже в фонарном свете.
– Я не писал тебя, – сказал он. – Я писал ту, которую помнил. А помнил мало – четырнадцать дней. Остальное додумал.
– И новая книга – тоже додуманная?
– Потому и не могу закончить. Я исчерпал. Мне не хватает того, что было на самом деле. Того, что случилось после тех четырнадцати дней. Как ты жила. Что стало с тобой.
– Зачем тебе?
– Потому что текст без правды – картон. Я могу выдумать тысячу красивых сцен, но они не стоят. Рассыпаются, как сухая штукатурка. Мне нужна опора. Нужен настоящий человек вместо фантазии.
Я смотрела на море. Тёмное, с далёкими огнями грузового судна. В парке за набережной горели фонари – жёлтые, тёплые, похожие на стеклянные шары.
– Ты идеализировал меня тридцать лет, – сказала тихо. – А теперь хочешь реальную. Не боишься, что будет хуже?
– Боюсь, – ответил Глеб. – Но хуже – это когда текст не дышит.
Мне нужно было подумать. Мне всегда нужно время – я не из тех, кто решает на ходу. Я планирую склоны, рассчитываю нагрузку, проверяю грунт. Потом строю.
– Завтра у меня выходной, – сказала вместо ответа. – Приходи к девяти. Квартира на Виноградной, скину адрес. Принеси рукопись и чистые листы.
***
Он пришёл в девять двенадцать. Я уже сидела за столом – кофе, мои эскизы, его рукопись. На подоконнике сохли образцы грунта в бумажных стаканчиках – я привезла их со склона для анализа.
– Садись, – сказала.
Глеб сел напротив. Достал ручку – обычную, шариковую, со стёртой надписью на корпусе. И стопку чистых листов.
– Начнём с героини, – сказала я. – Она не ждёт. Она строит.
– Что строит?
– Парки. Сады. Пространства, в которых люди будут жить. Она измеряет уклон, считает дренаж, спорит с подрядчиками. Она не мечтает о саде – она его создаёт. Руками. В перчатках, потому что грунт в Адлере глинистый и липнет.
Глеб записал. Почерк мелкий, быстрый – буквы наклонены вправо, перекладины жёсткие.
– У неё дочь, – продолжила я. – Взрослая. Они непохожи, и обе этим довольны. Дочь лечит животных, мать переделывает землю. Они созваниваются по воскресеньям. Дочь говорит: «Мам, ты опять на объекте?» – и мать слышит в голосе одновременно раздражение и гордость.
– Мать чего боится?
Я подумала.
– Вечерних звонков. Когда телефон звонит после одиннадцати – она замирает на три секунды, прежде чем ответить.
– Почему?
– Потому что в двадцать лет ей позвонили среди ночи и сказали, что отец в реанимации. С тех пор поздние звонки – всегда три секунды тишины перед словом «алло».
Глеб не записал сразу. Посмотрел на меня. Я пила кофе, не отводя глаз. Он медленно написал.
– Что ещё?
– Она не молчаливая. Она обычная. Говорит много, когда хочет, мало – когда не хочет. Ругается, когда каменщики кладут плиту не по уровню. Смеётся, когда дочь присылает фотографии котов. Плачет в машине, когда слышит определённую песню по радио, и не может объяснить почему. Она – не мечта. Она – человек.
Глеб писал. Я смотрела, как он работает – быстро, зачёркивая, переписывая. Текст формировался прямо между нами, из разговора, из пауз, из того, как я двигала чашку по столу.
– Можно? – спросила я и потянулась к его листу.
Он подвинул. Абзац: героиня стоит на склоне, ветер треплет чертёж в её руках. Она измеряет угол и думает о том, что грунт здесь ненадёжный – нужна подпорная стенка из бутового камня, а заказчик хочет гладкий облицовочный.
Я вытащила карандаш из узла, волосы упали на плечи. И нарисовала на полях – быстро, тремя штрихами – подпорную стенку. Камни неровные, разнокалиберные, между ними – щели для дренажа. И маленькое лимонное дерево, которое заказчик не заказывал, но которое я всё равно посажу.
Глеб посмотрел на рисунок. Потом на меня.
– Вот это, – сказал. – Вот этого не хватало.
Мы работали до обеда. Я рассказывала – он записывал. Иногда я останавливалась, потому что не знала, как объяснить что-то словами. Тогда рисовала. Карандаш скользил по полям рукописи – стены, деревья, дорожки. Глеб вписывал вокруг рисунков текст, и страницы становились похожи на карты – с рельефом, с тропинками, с пометками «тут камень», «тут солнце утром».
Потом пили чай на кухне. Он рассказывал о фестивале – организация средняя, зал маленький, зато публика живая. Я – о заказчике, который непременно хочет фонтан на склоне и не верит, что зимой вода замерзает даже в Сочи.
Потом вернулись к столу.
К вечеру перед нами лежало восемнадцать исписанных и изрисованных страниц. С зачёркиваниями, стрелками, моими рисунками и его правками поверх правок. Рукопись выглядела как рабочий чертёж – живая, грязная, настоящая.
Я перечитала последнюю страницу. Героиня шла по парку, который ещё не был достроен. Земля разрыта, камни сложены штабелями, молодые кипарисы стоят в контейнерах, ещё не высаженные. Она шла и видела не то, что есть, а то, что будет. Через год – кипарисы поднимутся. Через пять – камень порастёт мхом. Через двадцать – дети тех, кто сейчас ходит по грязи, будут сидеть в тени.
Она умела это – видеть будущее в земле и камнях.
Это была я. Не воспоминание, не мечта – я.
Глеб сидел напротив, откинувшись на спинку стула. Ручка лежала на столе. За окном стемнело, но мы не включили верхний свет – горела только настольная лампа, и её круг падал ровно на стопку страниц.
– Мне нужна ещё неделя, – сказал он. – Дописать.
– Фестиваль заканчивается послезавтра.
– Я знаю.
Он не объяснял. Я не спрашивала. Между нами на столе лежала рукопись, кружки с остывшим чаем и старая книга – «Третий этаж», с потрёпанным корешком.
Я открыла книгу. Нашла фотографию. Мне двадцать на этом снимке. Волосы распущены, голова повёрнута, взгляд – мимо камеры. Девушка смотрит куда-то за пределы кадра, мимо библиотеки, мимо лета, мимо всего, что случилось потом. Края снимка – мягкие, обтёртые тридцатью годами чужих рук.
Я вынула фотографию из книги. Подержала, провела большим пальцем по загнутому уголку. Потом взяла рукопись – нашу, новую, написанную сегодня за этим столом – и раскрыла на последней странице. Между моим рисунком подпорной стенки и его текстом о парке, который ещё не достроен, было как раз достаточно места.
Я вложила снимок туда. Прижала ладонью.
Глеб молча наблюдал.
Тридцать лет эта фотография лежала закладкой в чужой книге – между выдуманными страницами, в истории, написанной по памяти. Теперь она лежала между настоящим рисунком и настоящим текстом, в рукописи, у которой ещё не было конца. Потому что конец ещё не случился.
Я взяла карандаш. Тот самый – архитектурный, шестой номер, который полдня назад держал мне волосы. Провела одну линию на полях рукописи – дорожку. Она начиналась от подпорной стенки и уходила за край страницы, дальше, туда, где бумага кончалась. Туда, где нужно было подложить новый лист.
– Продолжим завтра, – сказала я.
Глеб кивнул. Потом улыбнулся – первый раз за два дня. Улыбка у него была такая же, как на обложке книги, только переносица – та же, скошенная влево, – теперь пряталась в сетке тонких линий. И ничего. Так даже лучше.
Я встала, включила верхний свет. На столе лежали наши страницы – его почерк, мои рисунки, общие пометки на полях. А между ними – фотография двадцатилетней девушки, которая смотрела мимо камеры и ещё не знала, что через тридцать лет окажется ровно на своём месте.