Телефон зазвонил, когда я раскладывала карты по ячейкам. На экране – школа.
Я кивнула следующему в очереди, отошла на полшага и прижала трубку к уху.
– Раиса Тихоновна, у Кирилла температура тридцать восемь и два. Заберёте?
До конца смены – шесть часов. Зоя в отпуске, Маша на больничном. Две ставки на одну меня. А сегодня ещё новая заведующая приходит знакомиться с коллективом. Я прикрыла трубку ладонью и попросила школьную медсестру дать жаропонижающее.
– Если поднимется выше – позвоните, заберу, – сказала я, хотя уже знала: поднимется. У Кирюши горло воспаляется каждые три недели. Температура, антибиотик, неделя дома. Потом тишина на двадцать дней – и снова. Участковая разводила руками: хронический тонзиллит, нужен хороший специалист, наблюдение. А хороший специалист – это не наша районная поликлиника.
Убрала телефон. Вернулась к окошку. Следующий. Полис, направление, кабинет четырнадцать. Следующий. Нет, к Петровой запись на завтра. Следующий.
Мне шестьдесят три. До страховой пенсии оставалось два года, а до спокойной старости – как до луны пешком. Людмила, дочка, работала на конвейере – сутки через трое. Платили по-честному, но всё уходило на съём жилья. После развода ни метра своего. Кирюша жил со мной в двухкомнатной квартире на седьмом этаже панельного дома, у конечной остановки. Семь лет, первый класс, вечные ангины.
Мои широкие пальцы с короткими ногтями перебирали картонные карты. Ногти стригу под корень одиннадцать лет – иначе картон цепляется, обламывает. Привычка въелась так, что и дома стригу коротко, хотя дома картотеки нет.
К десяти очередь схлынула. Напарница Валя принесла два стакана – мне чай, себе кофе из автомата.
– Слышала? – Валя понизила голос. – Новая заведующая сегодня выходит. Тридцать пять лет, из областной. Педиатр.
– И что?
– Как что? Оптимизация, Рая. Электронная запись, сокращение ставок. Все новые так начинают. Ты-то ладно, предпенсионная, не тронут. А мне ещё семь лет.
Валя говорила быстро, прихлёбывая кофе. Я молчала. Пенсия – два года. Но пенсию мне назначат такую, что на Кирюшины лекарства придётся занимать. Людмила и так присылает каждый месяц, сколько может, но своих долгов у неё хватает. Бросить работу я не могла. Не бросить – тоже не могла: плечи по утрам деревенели от десятичасового сидения, а глаза к вечеру слезились от мелкого шрифта на бланках.
Допила чай и вернулась к окошку.
В одиннадцать пришла она.
Я увидела её со спины – через стекло регистратурного окна. Тёмное пальто, невысокая фигура, прямая спина. Такая прямая, будто к лопаткам привязали линейку. Она поздоровалась с гардеробщицей, сняла пальто, осталась в сером свитере под горло. Повернулась – и я рассмотрела лицо. Скуластое, без косметики. Тёмные глаза, чуть впалые щёки. Волосы убраны в тугой пучок.
Левую руку она держала ближе к телу, чем правую. Кожа на тыльной стороне левой кисти была заметно светлее – белёсое пятно размером с пятирублёвую монету. Я заметила это машинально – привычка медсестры, от которой не отвыкнешь, даже если уже одиннадцать лет сидишь в регистратуре.
– Елена Валерьевна Афанасьева, – представилась она старшей медсестре. Голос ровный, без улыбки.
Афанасьева. Фамилия обычная. Половина города – Афанасьевы, Ивановы, Петровы. Ничего не шевельнулось.
Старшая повела её по этажам. Я видела через коридор, как они заходили в кабинеты. Елена Валерьевна слушала, кивала, записывала в маленький блокнот. Обычная процедура знакомства. И всё-таки что-то зацепило. Я не могла понять – что. Лицо? Нет. Имя? Нет. Что-то другое, неуловимое, как запах из чужой форточки – вроде почуяла, а назвать не можешь.
На обеде Валя сообщила: собрание в два, обязательная явка. Я позвонила в школу – Кирюшина температура держалась на тридцати семи и пяти. Медсестра сказала: можно оставить до конца уроков. Я согласилась. Внутри тянуло – глухо, как тянет рассохшуюся раму перед сменой погоды.
Собрание провели на третьем этаже. Двадцать два сотрудника, четыре ряда стульев. Елена Валерьевна стояла у белой доски. Говорила короткими фразами, без вступлений. Электронная регистратура – с апреля. Новый график узких специалистов. Ремонт лестницы в левом крыле.
И три ставки на сокращение.
Три ставки.
Валя рядом прижала ладонь к колену. Я почувствовала, как напрягся весь ряд – разом, одним вдохом.
Елена Валерьевна назвала отделения, которые затронет реорганизация. Регистратура в списке не прозвучала. Но это ничего не значило – могла добавить позже.
Во время собрания я смотрела на неё и пыталась понять, что именно цепляет. Левая рука – прятала за спину или клала на бедро. Глаза – смотрела не на всех разом, а на каждого отдельно. И один раз, перечисляя кабинеты, задержала взгляд на мне. На секунду. Может, показалось.
После собрания Валя зашептала:
– Кого сократят? Как думаешь?
– Не знаю, Валь. Не думаю. Работаю.
Вечером забрала Кирюшу. Температура упала до тридцати семи. Он шёл рядом, тонкая шея торчала из воротника куртки, и я поправила ему шарф. Опять не завязал.
Дома сварила бульон. Кирюша ел медленно, ложкой вылавливал лапшу и складывал на край тарелки.
– Бабуль, – сказал он, не поднимая головы, – а у нас в классе Миша тоже болеет всё время. Его мама каждый раз приходит с красными глазами.
– А ты?
– А я не боюсь. Ты же рядом.
Я отвернулась к раковине. Открыла воду и стояла так, пока не перестало щипать глаза. Потом вытерла руки, уложила его, проверила лоб – тёплый, не горячий. Подоткнула одеяло. Вышла на кухню, села на табуретку.
И подумала: а что будет, если меня сократят? Чем кормить? Людмиле не скажешь – она и так работает через силу. Что я буду делать без этой поликлиники? Без очереди к окошку, без карт, без «следующий»? Кто я без этого?
Вымыла посуду и легла.
***
Двадцать пять лет назад я тоже торопилась.
Октябрь две тысячи первого. Челябинск. Темнело рано – к шести фонари горели, но тепла от них не прибавлялось. Ветер нёс мелкий мусор по асфальту. Я шла с работы – тогда процедурной медсестрой, уколы с утра до вечера, ноги гудели, и сумка с продуктами тянула левое плечо. Людмиле было четырнадцать, она ждала дома, и я несла ей кефир с батоном.
На остановке у кинотеатра стояла девочка.
Ей было лет десять. Тонкие ноги в летних шортах – джинсовых, потёртых на коленях. Футболка с нарисованным котом. Кроссовки на босу ногу. Октябрь. Плюс три. Уральский ветер, тот самый, что не обходит, а бьёт в лицо.
Девочка переминалась с ноги на ногу, тёрла ладони друг о друга и смотрела на дорогу. Не плакала. Просто стояла.
Люди шли мимо. Женщина с коляской обогнула её, не замедлив шаг. Мужчина в куртке закурил у столба, глянул и отвернулся. Двое подростков с рюкзаками прошли, не повернув головы.
Я прошла два метра. Остановилась. Вернулась.
– Ты чего без куртки?
Девочка подняла голову. Губы серо-фиолетовые. Пальцы – красные, набухшие, будто варили в кипятке.
– Мама сказала – быстро вернётся. А я вышла в чём была.
– Давно стоишь?
– Не знаю. Давно.
Рядом с остановкой работал торговый павильон. Знаете, какие были – железные коробки с товаром, внутри тесно, на стойках – куртки, шапки, рукавицы. Я зашла. На круглой вешалке висели детские куртки. Потрогала одну – тонкая. Другую – маленькая. Третья была жёлтая, синтепоновая, с капюшоном. Цвет яркий, почти канареечный. Нелепый для октября, зато тёплая – я проверила подкладку, помяла синтепон в пальцах. Плотный.
Продавщица назвала цену. Я заплатила. Она пробила чек, сунула куртку в пакет.
Я вышла, вытащила куртку из пакета и накинула девочке на плечи.
– Руки сюда. Застёгивай.
Она послушалась молча. Куртка оказалась великовата – рукава свисали ниже ладоней, подол доходил почти до колен. Молния не попадала в замок – пальцы не слушались. Я наклонилась и застегнула сама. Потом взяла её руки – ледяные, опухшие – и засунула в карманы.
– Как тебя зовут?
– Лена. Леночка Афанасьева.
– А маму?
– Маму... Маму Наташа.
Она не договорила. Опустила глаза.
– Мама когда придёт?
Леночка пожала плечами.
Мне нужно было домой. Людмила ждала. Кефир нагревался в сумке. Автобус мог прийти через пять минут, а мог через сорок – расписание в те годы было условностью.
Я достала из сумки ручку. Перевернула кассовый чек от куртки и написала крупными буквами: «Рая, тел. 35-17-42». Положила чек в нагрудный карман куртки и застегнула кнопку.
– Вот. Если станет плохо – найди телефон и позвони. Или попроси кого-нибудь из взрослых набрать.
Леночка кивнула.
Я хотела остаться – подождать с ней, пока кто-нибудь придёт. Но из-за угла появилась женщина в расстёгнутом пальто. Шла криво, покачиваясь. Увидела девочку.
– Ленка! Иди сюда, я тебе говорила – стой у подъезда!
Леночка дёрнулась. Побежала к ней, придерживая длинные рукава жёлтой куртки. Женщина схватила её за руку и потащила за угол. Канареечное пятно мелькнуло в свете фонаря и пропало.
Я стояла на остановке. Потом пришёл автобус. Я села, прижала сумку к коленям и всю дорогу думала: надо было остаться. Надо было спросить адрес. Надо было вызвать кого-то. А я – не осталась. Купила куртку, сунула чек и уехала.
Наверное, это самое честное, что могу о себе сказать: помочь – умею. Довести до конца – нет. Застегнуть молнию – да. Но остаться и разобраться – нет. Людмила ждала дома, и кефир нагревался. Я выбрала свою дочь. Это было правильно. И трусливо. Одно не мешает другому.
Двадцать пять лет. Телефон давно сменился. Номер стал семизначным, потом вообще ушёл – перешла на мобильный. Леночка Афанасьева. Иногда я вспоминала – в октябре, когда ветер с востока. Думала: носит ли куртку? Пришла ли мать? Потом вспоминала реже. Потом перестала.
Так устроена память: то, что ты не в силах исправить, она прячет поглубже. Не из жалости – из экономии.
***
Первая неделя с новой заведующей прошла в тревоге.
Елена Валерьевна ходила по поликлинике с блокнотом, заглядывала в каждый кабинет, проверяла журналы. Разговаривала мало. Распоряжения давала через старшую. К пациентам – по имени-отчеству, без сокращений. Врачи побаивались, медсёстры – тем более.
Валя каждый обед приносила свежее:
– В терапии ставку урезали. Ире из процедурного сказали – переходи на полставки или до свидания.
– А нам?
– Нам пока нет. Но, Рая, ты замечаешь – она регистратуру вообще не трогает? Странно, нет?
Странно – не то слово. За одиннадцать лет я навидалась начальников. Каждый новый первым делом шёл в регистратуру – тут бумаги, очередь, видимые проблемы. Елена Валерьевна – нет. Она прошла мимо как мимо стены. Ни замечания, ни вопроса. Даже не спросила, почему у нас до сих пор картонные карты, а не электронная база.
В среду она задержалась у моего окошка.
– Раиса Тихоновна, карточки отсортированы за какой период?
– С понедельника. Всё текущее разложено.
Она кивнула. Потом добавила:
– Вы давно здесь работаете?
– Одиннадцать лет. А до этого – медсестрой в процедурном.
– Здесь же?
– Здесь. Потом колени, спина. Перешла в регистратуру.
– Понятно.
Она смотрела на меня, и мне показалось – хочет спросить ещё что-то. Но не спросила. Повернулась и ушла. Левую руку, как обычно, держала чуть ближе к телу.
Вечером, укладывая Кирюшу, я думала про эту руку. Почему она её прячет? Ожог? Операция? Что за белёсое пятно на кисти? И зачем спрашивала про стаж – обычный вопрос или нет? Может, выясняет, кого проще сократить. Считает выслугу.
Кирюша засопел, я поправила одеяло. Его шея в вырезе пижамы казалась тонкой, как у птенца. Ему семь. Мне шестьдесят три. Между нами – пятьдесят шесть лет, и ответственность за него лежит на мне. Не потому что Людмила плохая мать – нет. Она работает. Устаёт. Присылает деньги. Но в три часа ночи, когда у Кирюши хрипит в горле – рядом я. И в шесть утра, когда нужно собрать портфель и сварить кашу – тоже я.
Я выключила свет и вышла из комнаты.
В четверг Елена Валерьевна вызвала старшую медсестру и проговорила с ней два часа за закрытой дверью. Старшая после этого вышла с красными пятнами на скулах и сказала только: «Работайте как работали». Подробностей не было.
В пятницу Кирюша снова заболел.
Позвонил мне с телефона учительницы в восемь утра.
– Бабуль, меня тошнит.
– Температуру мерили?
– Тридцать восемь и пять.
Людмила в ночной. Телефон не берёт – на конвейере нельзя. Школа – заберите, мы не имеем права. Я подошла к старшей.
– Галина Сергеевна, можно привезу внука сюда? Посидит в комнате отдыха. Буду заглядывать.
Старшая сжала губы.
– Рая, ты знаешь правила. Посторонние...
– Ему семь лет. Некуда деть. Пожалуйста.
Она помолчала. Кивнула.
Кирюша приехал на такси через сорок минут. Таксист довёл до дверей – я попросила. Мальчик был горячий, щёки багровые, глаза блестели лихорадочным блеском, от которого у меня всякий раз скручивало что-то внутри. Я провела его боковым коридором в комнату отдыха. Усадила на кушетку, принесла воды.
– Пей мелкими глотками. Я рядом.
– Ладно, бабуль.
Он лёг, поджав колени. Я накрыла его своим серым кардиганом, подоткнула края. Он закрыл глаза. Тонкая шея, острые лопатки под футболкой – маленький горячий воробей на больничной кушетке.
Вышла в коридор и нос к носу столкнулась с Еленой Валерьевной.
Она шла из кабинета – блокнот в правой руке, левая вдоль тела. Увидела меня. Остановилась.
– Раиса Тихоновна.
– Елена Валерьевна.
Она посмотрела на дверь.
– Кто там?
– Внук. – Я не опустила глаз. – Простите. Температура, дочь на смене, оставить не с кем. Работаю как обычно. Буду заходить в перерывах.
Она не ответила. Подошла к двери, открыла. Кирюша лежал на кушетке, кардиган сбился набок. Елена зашла, наклонилась и поправила – левой рукой. Пальцы с белёсым пятном коснулись серой ткани. Она стояла над ним. Три секунды. Пять. Семь.
Когда вышла – лицо стало другим. Не строгим, а стиснутым, будто что-то внутри сжалось и не отпускало. Она посмотрела на меня.
– Сколько ему?
– Семь.
– Часто болеет?
– Каждые три недели. Горло. Участковая говорит – нужен специалист, но...
Я не договорила. Елена кивнула и ушла.
Весь день я ждала замечания: посторонний ребёнок в служебном помещении. Не дождалась.
В конце дня, когда я собирала Кирюшу домой, старшая сказала:
– Рая, Елена Валерьевна передала: если ребёнку станет хуже – звони прямо ей. Номер в системе.
Я промолчала. Натянула Кирюше шапку, застегнула куртку. На улице было минус шесть, фонари горели жёлтым. Мы шли до остановки, и Кирюша держался за мою руку – его горячая ладошка в моей холодной. Как перевёрнутый мир: обычно я грею, а тут – он.
В автобусе он задремал, привалившись к моему плечу. Я смотрела в окно и не могла понять: зачем она поправляла ему кардиган? Зачем стояла над ним? Почему не отругала меня? И почему, когда смотрела на Кирюшу, её левая рука сжалась – вот так, до побелевших костяшек?
Что-то не складывалось. Или, наоборот, складывалось слишком точно. Я не могла разобрать.
В понедельник после обеда, проходя мимо кабинета заведующей, я увидела – дверь приоткрыта. На вешалке рядом с тёмным пальто висело что-то яркое. Жёлтое. Маленькое, не по взрослому размеру. Я замедлила шаг, но тут же ускорила – неловко подглядывать. А жёлтое пятно осталось в голове, и весь день я не могла от него отвязаться, хотя объяснить себе – почему – тоже не могла.
***
Вызов пришёл во вторник.
Старшая подошла к окошку и сказала коротко:
– Рая, Елена Валерьевна просит зайти. Сейчас.
Валя проводила меня взглядом – тем самым, каким провожают на плохие новости. Я встала, одёрнула халат. Пошла. От регистратуры до кабинета заведующей – двадцать два шага. Считала. Привычка: когда нервничаю, считаю шаги. Людмила говорит – это от возраста. Нет, не от возраста. Это способ не сбиться.
Я постучала.
– Входите.
Кабинет небольшой. Стол, два стула, шкаф со стеклянными дверцами. На стене – утверждённый график, рядом – расписание. На вешалке у двери – тёмное пальто Елены Валерьевны.
И рядом с ним – куртка.
Жёлтая. Синтепоновая. Детская.
Я остановилась в дверях.
Рукава были подвёрнуты. Молния заменена – новая, металлическая. А ткань – нет. Ткань была старой. Канареечно-жёлтой, чуть выгоревшей по плечам, с потёртостью на правом локте. Размер – на ребёнка лет десяти. Капюшон с затяжкой на шнурке. Кнопка на нагрудном кармане.
– Садитесь, Раиса Тихоновна, – сказала Елена. Она сидела за столом, руки перед собой. Обе. Левая – с белёсым пятном – лежала открыто, ладонью вниз.
Я села. Посмотрела на куртку. Потом на неё.
– Что это? – спросила я.
– Вы знаете, – сказала она тихо.
И тогда я вспомнила.
Не лицо – лицо слишком изменилось за двадцать пять лет. Не голос. Руку. Левую руку, которую она всё время прятала. Пальцы, которые я тогда, в октябре, засовывала в карманы синтепоновой куртки. Они были ледяные и распухшие. Красные, будто их кипятком ошпарили.
– Леночка, – сказала я.
– Да.
– Леночка Афанасьева.
– Да.
Тихо. За стеной – привычный гул поликлиники, голоса пациентов, стук каблуков по коридору. А здесь – ничего. Только мой пульс в висках и шорох вентиляции.
Она открыла верхний ящик стола. Достала прозрачный файлик. Внутри – кассовый чек. Пожелтевший, с загнутыми краями. Термобумага почти выцвела, но буквы, написанные ручкой, остались. Мой почерк. Крупный. «Рая, тел. 35-17-42».
Я протянула руку. Она положила файлик мне на ладонь. Я смотрела на чек и узнавала каждую букву. Ручка тогда была синяя, шариковая, дешёвая. Чернила кое-где расплылись, но номер был цел. И имя. Рая.
– Нашла в кармане куртки, когда мне было четырнадцать, – сказала Елена. – К тому времени куртка уже стала мала, но я не выбрасывала. Носила дома, поверх пижамы. Маму лишили родительских прав, когда мне исполнилось двенадцать. Меня забрала приёмная семья. Хорошие люди. Но куртку я взяла с собой.
Она говорила ровно. Без надрыва, без пауз. Будто читала доклад. Только левая рука на столе – напряжённая, пальцы чуть побелели.
– Эта куртка – единственное, что мне купили просто так. Не по обязанности. Не потому что закон или комиссия. А потому что женщина на остановке увидела, что мне холодно.
Я молчала.
– Я пробовала звонить по этому номеру, когда мне было шестнадцать, – продолжила она. – Автоматический голос: номер не существует. Потом, в институте, искала в интернете – Рая, Челябинск. Имя без фамилии. Миллионный город. Бесполезно.
– Как нашли? – спросила я.
– Два года назад. Работала в облздраве, получила доступ к кадровым базам медработников. Раиса Тихоновна Басова, шестьдесят один год, медрегистратор, районная поликлиника. Я сверила возраст – подходил. Подала документы на конкурс заведующей. Прошла.
– Сюда?
– Сюда.
Тихо. Я сидела с чеком на ладони. Мой почерк. Мой бывший телефон. Моя куртка на вешалке.
– Зачем? – спросила я. – Зачем всё это – конкурс, переезд, должность? Из-за куртки?
Елена встала. Подошла к вешалке. Коснулась канареечного рукава – того самого, подвёрнутого, с потёртым локтем. Потом повернулась ко мне.
– Не из-за куртки. Из-за того, что вы остановились. Там, на остановке. Все шли мимо. Женщина с коляской. Мужчина с сигаретой. Подростки. Вы одна вернулись. Спросили, как меня зовут. Застегнули молнию. Засунули мои руки в карманы. Дали свой номер.
Она замолчала. Потом добавила:
– До этого меня никто не спрашивал, как меня зовут. Не так. Не с таким лицом.
Слова выстроились в очередь, как пациенты утром – ни одно не хотело быть первым. Я молчала.
– Я стала врачом из-за вас, – сказала она. – Не потому что вы были медсестрой – я этого не знала. А потому что один человек подошёл. И мне стало казаться: раз так можно – значит, мир не весь мимо. Значит, и я могу подойти. К кому-нибудь. Когда-нибудь.
– Я вас не помнила, – сказала я наконец. – Фамилию забыла. Только имя. Леночка.
– А я помнила вас целиком. Голос. Руки.
Она кивнула на мои пальцы.
– Вот эти. Широкие, с короткими ногтями. Тёплые.
Я посмотрела на свои руки. Те же пальцы. Те же ногти, стриженные коротко. Двадцать пять лет – а руки те же. Всё вокруг поменялось: телефоны, номера, стены, люди. Руки – нет.
– Раиса Тихоновна, – сказала Елена и села обратно. – Я позвала вас не только за этим. Я знаю про внука. Хронический тонзиллит, обострения каждые три недели. Ему нужен нормальный специалист, не участковый. В апреле у нас откроется обновлённый кабинет – я выбила финансирование. Караваева из областной будет вести приём дважды в неделю. Кирилл уже записан.
– Елена Валерьевна...
– И ещё. Вашей фамилии нет в списке на сокращение. Не было. И не будет.
Я встала. Стул отъехал назад.
Внутри поднялось то, от чего я привыкла защищаться. Когда кто-то предлагал помощь – я отказывалась. Не из скромности. Из привычки. Я – та, которая покупает куртки. Застёгивает молнии. Варит бульон в шесть утра. Забирает из школы. Подменяет коллег. Берёт сверхурочные. Когда мне предлагали в обратную сторону – я не знала, куда деть руки. Помогать – умею. Принимать – нет. Не научилась.
Я сделала шаг к двери. Рука легла на дверную ручку. Пальцы сжали холодный металл.
– Подождите, – сказала Елена.
Я остановилась. Спиной к ней.
– Вы тогда не спрашивали, нужна ли мне куртка. Просто накинули.
Тихо.
– Так вот. Я тоже не спрашиваю.
За стеной прошла каталка, кто-то позвал медсестру. Обычные звуки. Мой мир одиннадцать лет.
Я отпустила ручку. Повернулась. Посмотрела на жёлтую куртку – канареечный рукав, потёртость на локте. Потом на Елену. На её левую руку, лежавшую на столе открыто – впервые за всё время.
Мне шестьдесят три. Я привыкла быть крепкой. Привыкла, что просить – значит расписаться в слабости. Привыкла, что руки у меня рабочие и голос не дрожит.
Но Леночке было десять, и она не отказалась от куртки. Не сказала «спасибо, не надо, я сама». Просто засунула руки в карманы и побежала. И правильно сделала.
Я села обратно в кресло.
– Хорошо, – сказала я. – Запишите Кирюшу к Караваевой. И – спасибо.
Елена кивнула. Без улыбки. Просто кивнула – как человек, который знает, чего стоило мне это слово.
Я вышла из кабинета. Двадцать два шага до регистратуры. Считать не стала – ноги несли сами. Села на своё место. Экран мигал записями, очередь ещё не собралась – перерыв.
Достала телефон. Набрала Людмилу.
– Люда, не перебивай. Кирюшу записали к хорошему врачу. Нет, не платно. Нет, не случайно. Я когда-то помогла одному человеку. Купила ей куртку, когда та мёрзла на остановке. Этот человек вернулся. Приезжай вечером – расскажу.
Положила телефон на стойку. Посмотрела на свои руки – широкие, с короткими ногтями. Рабочие. Двадцать пять лет, а руки те же.
С этого дня я перестаю отказываться от того, что мне возвращают. Не милостыня. Не подачка. Возврат. Куртки возвращаются. Не нужно убегать от того, кто их приносит.
Я открыла окошко регистратуры.
– Следующий, – сказала я.