Магнит на холодильнике висел криво – жестяная пластинка с двуглавым силуэтом горы и облупленной надписью «Приэльбрусье». Я каждое утро задевала его локтем, доставая молоко, и каждое утро поправляла. Одно и то же движение – кончиками пальцев по холодной жести, лёгкий щелчок, пластинка встаёт ровно. Привычка, которую перестаёшь замечать.
В то утро я тоже потянулась к молоку. Магнит сдвинулся, как всегда. Но поправлять я не стала, потому что за спиной Глеб застёгивал чемодан.
Не командировочную сумку. Чемодан. Серый, на четырёх колёсах – мы купили его три года назад для поездки в Анапу, и с тех пор он стоял на антресолях. Теперь стоял посреди прихожей, и Глеб давил коленом на крышку, чтобы молния сошлась.
– Лариса, – сказал он.
Я налила молоко в чашку. Ровно до метки.
– Мне нужно сказать тебе кое-что.
– Я слушаю.
Он стоял в дверном проёме кухни, одна рука на ремне, другая вдоль тела. Рубашка на нём была новая – тёмно-синяя, приталенная, не из тех, что я покупала ему в гипермаркете со скидкой. Ткань натягивалась на третьей пуговице – живот выдавался вперёд, за последний год он совсем забросил спортзал. И загар на шее лежал неровно – правая сторона темнее левой от открытого водительского окна. Я заметила это впервые, хотя видела каждый день.
– Я ухожу, – сказал Глеб. – К Кристине.
Чайник щёлкнул. Вода вскипела. Я залила кофе, помешала ложкой – три круга по часовой, как всегда.
– Кристина – это которая фитнес-тренер? – спросила я.
Глеб моргнул.
– Ты знала?
– Ты стал пахнуть другим кондиционером для белья. С февраля. И стиральная машина стала крутиться на два цикла реже в неделю. Я товаровед, Глеб. Я замечаю расход.
Он открыл рот. Закрыл. Потом кивнул, будто это объясняло что-то важное.
– Мне нужно побыть с ней. Мы улетаем в Сочи.
– Когда?
– Сегодня. Рейс в три.
Я посмотрела на часы над плитой. Без четверти восемь. Суббота. Тима ещё спал – одиннадцатый класс, ЕГЭ через два месяца, имел право. Глеб стоял между мной и прихожей, и чемодан ждал за его спиной, перевёрнутый набок.
– Тима знает? – спросила я.
– Я написал ему вчера. В сообщении.
– В сообщении, – повторила я.
– Ну, не знал, как лучше.
Я сделала глоток кофе. Горький, без сахара. Я всегда пила без сахара – а Глеб так и не запомнил, клал мне два куска за завтраком и удивлялся, что они оставались в чашке.
– Хорошо, – сказала я. – Вещи из шкафа сам заберёшь потом или мне собрать?
Он помолчал. Пальцы на ремне дёрнулись.
– Я думал, ты... не знаю. Заплачешь или что-то.
– Или что-то, – повторила я и отпила ещё глоток.
Глеб постоял секунд десять. Я считала. Потом развернулся, взялся за ручку чемодана. Колёсики простучали по плитке в прихожей – мелкая дробь, как каблуки по лестнице. Щёлкнул замок входной двери. Хлопнула створка. И стало тихо.
Я стояла с чашкой в руке и смотрела на магнит. Он висел криво. Жестяная гора. Приэльбрусье. Первое лето после свадьбы, две тысячи восьмой – мы ехали на маршрутке по горному серпантину, и Глеб держал мою руку так, что пальцы белели на каждом повороте.
Я поправила магнит. Точно посередине дверцы. Вымыла чашку, оделась, поехала на работу.
Смена в субботу короткая – до трёх. Я проверила накладные на молочную группу, списала четыре позиции с истёкшим сроком, провела приёмку новой партии крупы. Гречка пришла с дефектом упаковки – швы расходились на каждой восьмой пачке. Двенадцать процентов брака. Я составила акт, подписала у старшей смены, убрала копию в папку. Руки работали сами – пальцы длиннее среднего, ногти стрижены коротко, привычка от клавиатуры и накладных. Ни одного дрожания.
В три часа в подсобку вошла Зоя. Она работала товароведом на соседнем участке и знала обо мне всё. Не потому что я рассказывала – потому что Зоя умела смотреть. Ей сорок три, на год старше, волосы выкрашены в медный, серьги крупные, каплевидные – раскачивались при каждом шаге. По вторникам танго, по четвергам йога, по субботам – ко мне с расспросами.
– Ну? – сказала Зоя, прижимая планшет к груди. – Говори.
– Двенадцать процентов брака по гречке. Надо писать претензию поставщику.
– Лариса.
– Что?
– Мне Тима написал.
Я положила ручку на стол. Ровно параллельно краю.
– И что он написал?
– Что Глеб уехал. И что ты странно спокойная.
Я посмотрела на Зою. Серьги качнулись.
– Ты поплакала хоть? – спросила она.
– Нет.
– Совсем?
– Совсем.
Зоя села на край паллеты с крупами. Планшет на коленях, взгляд не отводит. Смотрела так, будто я была пачкой с расходящимся швом – дефект очевиден, а я его не замечаю.
– Лариска, ему сорок четыре, он купил новую рубашку и улетел с двадцатишестилетней. Это же больно. Ты имеешь право.
– Я знаю, что имею право. Но я считаю.
– Что ты считаешь?
Я закрыла папку с актом. Провела ладонью по синему картону обложки.
– Считаю. Сколько лет я прожила на автомате. Сколько раз он приходил за полночь и говорил «пробки на объездной» – когда на объездной в одиннадцать вечера их не бывает. Сколько завтраков я приготовила и сколько из них он съел, не отрываясь от телефона. Когда он в последний раз спросил, как у меня дела. Это я помню точно – октябрь две тысячи двадцать третьего. Два с половиной года назад.
Зоя молчала. Серьги не двигались.
– Я товаровед, Зоя. Мне проще считать, чем плакать. Когда посчитаю – решу, что дальше.
Она встала. Подошла. Обняла. Серьга кольнула мне щёку – холодный металл. Я стояла с руками вдоль тела. На девятой секунде стало чуть легче.
***
Тима сидел за кухонным столом с учебником по физике. Я жарила котлеты – масло стреляло, старая сковородка, ручка обмотана изолентой. Пора менять. Раньше ждала, что Глеб купит новую – он всегда обещал «на следующей неделе». Теперь ждать некого.
– Мам, – сказал Тима, не поднимая головы. – Папа фотку скинул.
– Какую?
– Из Сочи. Море, пальмы. С ней. И ещё в свадебный чат одноклассников выложил. Бабушка увидела, звонила мне.
Свадебный чат. Группа в мессенджере, которую Глеб когда-то создал – собрал всех, кто был на нашей свадьбе. Человек тридцать. Туда изредка кидали фотографии с юбилеев, поздравления с праздниками. И вот теперь – пальмы, бокал, рядом девушка, которая улыбается так, будто весь мир устроен для неё.
– Бабушке скажи, чтоб не волновалась, – сказала я.
– А ты?
– А я котлеты жарю. Ешь, ЕГЭ не ждёт.
Тима посмотрел на меня. У него глаза Глеба – серо-зелёные, с тёмным ободком. И мой подбородок – чуть выдвинутый вперёд, упрямый. Он хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул. Уткнулся в учебник.
Я повернулась к плите. На краю зрения – холодильник, жестяная гора на белой дверце.
Ночью не спалось. Лежала, смотрела в потолок. Квартира без Глеба не стала тише – он и раньше приходил поздно, раздевался в темноте, ложился на край кровати и засыпал за минуту. Но пространство изменилось. Его подушка пахла чистым бельём, не им. Тумбочка опустела – забрал зарядку, таблетки от давления и книгу, которую не читал полгода.
Я встала в два ночи. Надела тапочки. Когда не можешь уснуть – работай. Товаровед знает: если ящик не разобран, он не исчезнет оттого, что ты на него не смотришь.
Пошла в кладовку. Полтора на два метра, полки до потолка. Коробки с документами, старые вещи. Чемодана нет – Глеб забрал. Осталась его спортивная сумка с лямкой, забыл. И ещё ящик с обувью, которую я собиралась отвезти на дачу три года подряд.
Вытащила ящик. Разложила по парам на полу. Кроссовки – два года, подошва стёрта, выбросить. Зимние сапоги – молния сломана, чинить невыгодно. Босоножки – вышли из моды, но удобные.
На самом дне, завёрнутые в газету, лежали треккинговые ботинки. Тёмно-коричневые, шнуровка до щиколотки, жёсткая подошва с глубоким протектором. Левый потёрт на носке – камни. Правый почти чистый.
Я купила их в две тысячи восьмом, для поездки в Приэльбрусье. Мы с Глебом тогда поехали на неделю – первое лето после свадьбы, мне двадцать четыре, ему двадцать шесть. Маршрутка от аэропорта петляла по серпантину, за окнами росли горы, и я прижималась к стеклу. Хотела подняться на Чегет. Посмотреть на Эльбрус сверху, не снизу. Глеб отговорил: «Зачем тебе? Холодно, далеко, устанешь. Давай лучше на рынок, шашлык поедим, посидим у реки». Мы так и не поднялись. Ботинки я надела дважды – на прогулку вдоль реки и на тропу до водопада. Потом убрала. И хранила.
Я сидела на полу кладовки и трогала пальцем потёртый носок левого ботинка. Зачем хранила? Через три переезда, через сотни мешков с ненужным. Может быть, потому что хранила не обувь. А ту себя – двадцатичетырёхлетнюю, которая хотела подняться и не поднялась.
Отложила ботинок. Встала. Прошла на кухню, включила чайник. Телефон лежал на столе. Открыла браузер: «турбаза Приэльбрусье май».
Экран высветил результаты. Базы, цены, маршруты. Группы с инструктором на майские. «Восхождение на Чегет – однодневный маршрут, средняя сложность, для подготовленных новичков. Перепад высот – 1500 м, время в пути 5-7 часов». Стоимость на неделю – меньше, чем Глеб тратил на свои новые рубашки за месяц. Я знала, потому что видела чеки в его карманах перед стиркой.
Утром позвонила Зое.
– Я еду к Эльбрусу, – сказала я.
Пауза. Три секунды. Для Зои – много.
– В каком смысле?
– В прямом. На турбазу. На майские. Там группы с инструктором, подъём на Чегет.
– Одна?
– Одна.
– А знаешь? Правильно. Он на пляж – ты в горы. Отпуск прикрою, Ковалёва подпишет. Ты же ни дня за два года не брала.
– Тиму отвезу к маме.
– Ему семнадцать, справится.
– ЕГЭ через два месяца.
– Вот пусть и учит. Без твоих котлет формулы быстрее запомнит.
Я улыбнулась. Губы двигались непривычно – четыре дня без этого движения.
– Зоя.
– Что?
– Спасибо.
– Спасибо потом скажешь. Привези мне что-нибудь оттуда.
– Привезу.
Через три дня я собрала сумку. Куртка, флис, шерстяные носки, шапка. Треккинговые ботинки положила последними – шнурки заправила внутрь, привычка от кладовки, где обувь стояла ровными рядами. Тима кивнул, обнял, сказал: «Нормально, мам. Я к бабушке, учебники возьму. Удачи на горе».
Перед выходом остановилась у холодильника. Провела пальцем по жестяной пластинке. Силуэт горы. Тёплая от мотора жесть.
***
Автобус от аэропорта до ущелья шёл чуть больше двух часов. Дорога забирала вверх петлями, и уши закладывало на каждом витке. Я прижималась лбом к стеклу. Горы росли – не картинкой, а вживую, каменные, в пятнах снега и тёмного леса. На поворотах внизу открывалась река – серо-голубая, быстрая, в белых гребешках на камнях. Женщина рядом уснула, уронив голову на плечо мужу. Он держал её за руку и смотрел в телефон. Я отвернулась к окну.
Турбаза стояла в начале ущелья – несколько деревянных корпусов в два этажа, столовая с навесом, площадка у входа. Сосны росли близко к стенам, ветки стучали в окна верхних номеров. Я заселилась на первый этаж – комната два на четыре, кровать, стул, полка. За окном склон горы, такой близкий, что хотелось протянуть руку.
Достала ботинки из сумки. Развязала шнурки, расправила язычки, поставила у двери. Они выглядели старыми среди чистого номера – кожа потемнела, протектор забился кладовочной пылью. Но подошва держалась.
В группе оказалось девять человек. Три пары – все около тридцати, с одинаковыми рюкзаками и одинаковыми кроссовками. Семья с сыном-подростком – мальчик лет четырнадцати, всё время в наушниках. И я.
Инструктор вышел к нам утром следующего дня. Артур. Ближе к тридцати пяти, худой, с обветренным лицом – кожа на скулах пересушена солнцем и ветром до мелкой сетки. Штормовка выгоревшая, рюкзак потёртый. Двигался он так, как люди, для которых ровная поверхность – исключение.
– Завтра Чегет, – сказал он. – Кто первый раз в горах – руку.
Я подняла. И семья с мальчиком.
– Высота три тысячи с лишним. Кислорода меньше. Темп общий, никто не геройствует. Пьём воду каждые двадцать минут, говорим, если плохо. Вопросы?
– Обувь нужна специальная? – спросил один из парней, глядя на свои кроссовки.
– Жёсткая подошва. Фиксация голеностопа. Кроссовки – нет.
Его жена достала из рюкзака ботинки с неснятой этикеткой.
– Я же говорила, – сказала она.
Артур прошёлся вдоль строя. Остановился у меня.
– Старые, – кивнул он на мои ботинки.
– Давние, – ответила я.
Он не стал спрашивать. Инструкторы, наверное, привыкли к людям, которые хранят обувь дольше, чем то, ради чего её покупали.
Вечером позвонила Тиме.
– Мам, ты уже там? – спросил он.
– Здесь. Завтра поднимаюсь на Чегет.
– На тот самый? Вы же с папой туда ездили когда-то.
– Ездили. Но не поднялись.
– Почему?
За окном номера темнело, и сосны шумели – не от ветра, а будто сами, как будто дышали.
– Нашли занятие получше, – сказала я.
– А сейчас?
– А сейчас поднимусь.
Тишина в трубке. Потом Тима сказал негромко:
– Мам, ты крутая.
Я положила телефон. Легла. Одеяло пахло хвоей и сыростью. Матрас был жёстким – после домашнего ортопедического непривычно. Но усталость сделала своё. Я заснула до десяти – впервые за неделю.
Подъём в пять тридцать. Завтрак в шесть – каша, хлеб, горячий чай. Столовая с длинными столами, как в пионерском лагере. Я ела медленно.
Артур построил группу у корпуса в половине седьмого. Проверил рюкзаки, воду, обувь. Подростку отрегулировал лямки – мальчик ёрзал и поправлял наушники, которые сунул в карман, а не на голову. Видимо, понял, что тут не до музыки.
– Готовы? – спросил Артур.
Я кивнула. Рюкзак давил на плечи – вода, перекус, куртка. Шнурки затянуты до предела. Левый ботинок чуть жал на мизинце – нога за эти годы стала шире на полразмера. Я не стала об этом думать.
Тропа шла через лес. Сосны, ели, запах смолы и мокрой земли. Под ногами корни, камни, грязь. Первый час – нормально. Группа растянулась цепочкой. Я шла в середине, рядом с семьёй. Мальчик шагал широко и часто оглядывался, словно проверял, что мать не отстала.
На втором часе лес кончился. Склон открылся – серо-зелёный, с островками снега. Ветер ударил в лицо. Ноги стали тяжелее. Каждый вдох приносил меньше, чем нужно, и на выдохе лёгкие сжимались, требуя ещё.
Артур шёл замыкающим.
– Темп, – говорил он. – Не торопитесь. Гора никуда не денется.
Я повторяла про себя. Никуда не денется. Шаг. Ещё шаг. Камни под подошвой скрипели – мелкий сланец, серый, с прожилками кварца. Пальцы в перчатках стыли. Я подняла воротник куртки и нагнула голову.
На третьем часе семья остановилась. Мальчик побледнел, присел на камень, дышал часто. Артур наклонился к нему, проверил состояние, дал воды.
– Высотная нагрузка, – сказал он. – Спускайтесь. Напарник проводит.
Отец кивнул. Мать обняла мальчика за плечи. Они пошли вниз. Нас осталось семеро.
Я не думала о Глебе. Не думала о Сочи, о пальмах, о фотографии в чате. Думала о том, что левый ботинок давит уже на всю стопу. Что колени ноют. Что воздух стал жиже. Думала о следующем шаге.
Это было похоже на инвентаризацию. Семнадцать часов на ногах, когда голова выключает всё, кроме счёта. Двести тридцать две позиции. Считай. Дойди до последней.
Я считала шаги. Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят. На каждой сотне – глоток воды. Горлышко бутылки обмерзло. Артур шёл рядом, не помогал, не подталкивал. Просто был – как отметка на тропе, по которой ориентируешься.
На высоте около двух тысяч семисот я остановилась. Развернулась. И забыла считать.
Ущелье лежало внизу – зелёное, с белой ниткой реки, с квадратиками домов. Облака шли ниже нас. Ниже. Я стояла выше облаков. Прядь у виска, которая вечно выбивалась из-под шапки, трепалась на ветру, и я не заправляла её – руки были заняты палками. И было всё равно. Кто увидит. Кого волнует. Выше облаков.
Артур подошёл.
– Красиво? – спросил он.
– Непривычно.
– Это одно и то же.
Может, он прав. Может, красота и есть то, к чему не привыкла. То, от чего отвыкла за годы кухонных утр, накладных и чужих рубашек в стиральной машине.
Последние метры тропа выводила на плато – каменистое, открытое, со всех сторон ветер. И прямо перед нами стоял Эльбрус. Двуглавый, белый, такой огромный, что слово «гора» перестало быть достаточным. Он занимал весь горизонт. Спокойный, как будто ему нет дела до маленьких точек на соседней вершине.
Группа собралась у указателя – «Чегет, 3461 м». Артур фотографировал по одному, парами, тройками.
– Вы, – кивнул он мне.
Я встала рядом с указателем. Ветер вдавил куртку в тело, волосы вырвались из-под шапки. Артур нажал кнопку.
– Ещё?
– Одну хватит.
Посмотрела на экран. Женщина в синей куртке, обветренная, без косметики, с красными щеками. Рядом столбик с цифрами. За спиной – белый Эльбрус. Я не узнала себя. Не потому что стала другой – потому что раньше не видела себя такой. Без рамки. Без расчётов.
– Артур, – позвала я.
Он обернулся.
– Встаньте рядом. Пусть кто-нибудь щёлкнет.
Мужчина из одной пары взял мой телефон. Артур и я у указателя, Эльбрус за плечами. Два человека, которые поднялись. Я – впервые, он – в сотый раз. Больше ничего.
Спуск оказался тяжелее. Колени тряслись на каждом шаге вниз. Ботинки скользили на мокром сланце. Левый давил на всю стопу, и я знала, что два ногтя потемнеют к вечеру. Не жаловалась. Инвентаризация заканчивается, когда считаешь последнюю позицию. Не раньше.
Внизу, у корпуса, стянула ботинки. Вытащила стельки, развесила на перилах. Пальцы красные, припухшие. Я села на ступеньки и смотрела на горы, которые час назад были подо мной.
Артур вынес чай – не мне, всей группе. Разлил по кружкам. Горячий, с чабрецом, горьковатый. Пар поднимался и растворялся в прохладном воздухе. Солнце ушло за хребет, тени легли на склоны – длинные, синеватые. Только вершина Эльбруса светилась розовым.
Я держала кружку обеими ладонями. Керамика обжигала – и это было хорошо. Чувствовать. Молодая жена из одной пары подсела рядом.
– Вы одна приехали? – спросила она.
– Одна.
– Здорово.
Она сказала это просто, без подтекста. Я кивнула.
Достала телефон. Фотография. Артур и я у указателя. Посмотрела. Закрыла. Убрала в карман.
Ещё не время.
На следующий день был рынок – у подножия канатной станции. Ряды с вязаными шапками, носками из грубой шерсти, мёдом, чурчхелой. И магниты. Десятки – Эльбрус в сотне ракурсов, с подсветкой, без, в рамке с блёстками. Я перебирала их, как коробки на приёмке, и остановилась на одном. Простой. Жестяная пластинка. «Чегет – 3461 м.» И дата мелким шрифтом внизу.
– Этот, – сказала продавщице.
Она завернула в газету. Я положила его в карман куртки – и почувствовала, как жесть быстро стала тёплой от тела.
Вечером сидела на крыльце корпуса. Ботинки сохли на перилах. Левый совсем разваливался – подошва отходила у мыска, кожа треснула по шву. Я смотрела на них. Они сделали то, для чего были куплены. Дождались своего подъёма – и сделали. Можно отпустить.
На обратном пути в автобусе я сидела у окна. Горы уменьшались в зеркале заднего вида. Магнит лежал в кармане. Мне никто не звонил. Тима прислал одно сообщение: «Мам, жду тебя, у бабушки пироги». Я ответила: «Буду к восьми». И не открыла ни одного чата.
***
Дома пахло пылью и стиральным порошком – моим, привычным. Тима ещё был у бабушки, я обещала забрать его вечером. Сумку поставила у двери. Ботинки – рядом. Левый развалился окончательно, подошва отошла на два пальца, через щель виднелся серый войлок стельки. Они отслужили.
Прошла на кухню. Холодильник гудел. На белой дверце, чуть левее ручки, висел магнит. Жестяная пластинка с двуглавым силуэтом и облупленной надписью «Приэльбрусье». Краска по краям отошла, но гора ещё читалась. Две тысячи восьмой. Глеб и я на рынке – молодые, загорелые. Он говорит: «Зачем тебе на Чегет? Давай лучше шашлык поедим».
Я протянула руку и сняла магнит.
Подержала на ладони. Лёгкий, тёплый от холодильника. Восемнадцать лет на одном месте. Я открыла ящик стола – тот, где лежали батарейки, скотч и старые квитанции – и положила его туда.
Из кармана куртки достала новый. «Чегет – 3461 м.» Дата мелким шрифтом. Другая жесть, свежая краска, другая гора. Повесила на холодильник – на то же место, чуть левее ручки.
Он лёг ровно. Сразу. Без поправки.
Потом достала телефон. Открыла фотографию. Артур и я у указателя, Эльбрус за спинами. Нашла в списке свадебный чат одноклассников. Пролистала – последнее сообщение по-прежнему фото Глеба. Пальмы, бокал, улыбка рядом с ним.
Нажала скрепку. Выбрала фото. Подпись: «Чегет, 3461 м. Дошла».
Палец завис над кнопкой. Секунду. Не для Глеба. Не чтобы одноклассники заохали. Для той двадцатичетырёхлетней, которая хотела подняться и не поднялась, потому что кто-то рядом решил, что шашлык важнее.
Отправила.
Положила телефон на стол экраном вниз. Включила чайник. Вода зашумела в тишине кухни. Телефон тренькнул. Ещё раз. И ещё. Я не взяла.
Чайник щёлкнул. Залила кипяток в чашку, бросила пакетик – обычный чёрный, без чабреца. Но горы теперь были ближе.
Подошла к холодильнику. Новый магнит висел ровно. «Чегет – 3461 м.» Провела пальцем по цифрам. Высота, которую я набрала сама. Своими ногами, своими лёгкими, в ботинках, которые дождались своего подъёма.
За окном темнело. Скоро Тима приедет – надо бы приготовить ужин. А завтра на работу, накладные, двенадцать процентов брака по гречке, Зоя с расспросами. Обычная жизнь.
Но магнит на холодильнике был другой. И поправлять его было не нужно.