Пятничным майским вечером веселая компания молодых людей вывалилась из стеклянных дверей торгового центра и сразу рассыпалась по тротуару, перекрикиваясь, хохоча, цепляя друг друга рюкзаками и локтями.
Катька, в огромной джинсовке, размахивала бумажным стаканом с остатками колы и доказывала Женьке, что он вообще не разбирается в фильмах. А Женька, длинный, нескладный, в сползающих на нос солнцезащитных очках, орал в ответ, что еще неизвестно, кто из них не разбирается.
Остальные подтягивались следом: Матвей тащил скейт, Лиза переписывалась с кем-то в телефоне на ходу, рискуя влететь в фонарный столб, Алина и Полина спорили, куда идти дальше — в парк или сразу к набережной. Полина обернулась через плечо и крикнула той, что шла чуть поодаль:
— Яся, ну ты чего плетешься? Заснула?
Яся оторвала взгляд от витрины кондитерской, мимо которой как раз проходила, улыбнулась и ускорила шаг. Она вообще была из тех, кто часто отстает. Не потому что медленная, а потому что вечно заглядывается по сторонам, рассматривает балконы старых домов, окна, вывески, лица прохожих. Ей нравилось живое, движущееся, полное деталей полотно города, нравилось быть его частью. Юной, легкой, беззаботной частью, у которой впереди лето, выпускной класс и все дороги мира.
Друзья у Яси были шумные, разношерстные, собранные за десять школьных лет в крепкую стаю. С ними можно было быть любой: громкой, тихой, веселой, задумчивой. Она как раз догнала компанию, толкнула плечом Полину, показала язык Женьке, который продолжал разоряться про авторский стиль, и сунула руки в карманы шорт, собираясь предложить набережную. Они купят по хот-догу в том ларьке, где всегда кладут вдвое больше соуса, и…
И тогда она увидела это...
Они шли мимо ресторанчика с открытой верандой, увитой еще не зажженными гирляндами, а чуть дальше, у входа в кофейню с темно-синей маркизой стояли мужчина и женщина. Стояли близко, лицом к лицу. Мужчина держал женщину за обе руки, чуть покачивая их в такт какому-то своему, внутреннему ритму. Он что-то говорил тихо, наклоняя голову, а женщина смеялась.
Яся не слышала смеха, но видела, как вздрагивают ее плечи, как она запрокидывает голову, и солнце падает на ее светлые волосы. А пальцы мужчины переплетены с ее пальцами так естественно, так привычно, словно они стояли так тысячу раз.
Женщина была матерью Яси.
Первая мысль оказалась дурацкой, защитной, совсем детской: «Обозналась». Но мать повернула голову и свет упал четко на скулы, на линию подбородка, на родинку над левой бровью, маленькую, как точка, поставленная коричневым карандашом. Ошибки быть не могло, потому что Яся видела эту родинку каждый день семнадцать лет своей жизни. А стрижку эту — удлиненное каре до плеч — они вместе выбирали по видео в телефоне, листая снимки моделей. Да и синее платье в белый горох Яся сама посоветовала матери утром, потому что та никак не могла решить, в чем пойти на работу. Яся сказала: «Надень его, ты в нем похожа на французскую актрису», и мать поцеловала ее в висок и назвала своим личным стилистом, а теперь…
Теперь мужчина отпустил одну ее руку, чтобы убрать прядь волос с ее лица. А мама не отстранилась, не сделала шаг назад, не сказала: «Вы что-то перепутали». А только улыбнулась шире и что-то ответила. Он снова взял ее за руку, и они пошли, не в кафе, а мимо, дальше по улице, рука в руке, плечо к плечу.
Яся стояла столбом на тротуаре, а скейт Матвея с грохотом ударился об асфальт, и Женька все еще орал, и Лиза тянула Ясю за рукав. А она не двигалась, не дышала, просто смотрела, как две фигуры удаляются и тают в потоке прохожих. А внутри у нее что-то отмирало.
— Ясь, эй, Яся! Земля вызывает, прием!
Она моргнула. Полина уже стояла рядом и заглядывала в лицо встревоженно, потому что Яся побелела так, что даже веснушки на носу стали заметнее.
— Ты чего? Тебе плохо? Голова кружится?
Яся открыла рот, но не сказала ни звука. Потом развернулась и пошла. Просто пошла прочь от компании механическим шагом. Голоса друзей за спиной стали громче, удивленнее, кто-то позвал ее по имени. Она не обернулась. Свернула в первый же переулок, узкий, мощеный, ведущий в сторону старой аптеки. И там, за мусорными баками, у кирпичной стены, остановилась и уперлась лбом в холодный камень.
— Яся, да стой ты! — Полина догнала ее, запыхавшись, дернула за плечо и развернула к себе. — Ты совсем больная? Чего ты побежала? Что случилось?
Она молчала. Полина знала ее с первого класса, сидела с ней за одной партой, ездила с ней и ее родителями на море три лета подряд, и врать ей было бессмысленно. Но правда не складывалась в слова, застревала где-то между горлом и языком. Яся просто смотрела на подругу огромными, сухими, совершенно потерянными глазами.
— Ты видела, — вдруг сказала Полина, и это был не вопрос. Голос у нее стал ниже, и она оглянулась по сторонам, словно их могли подслушивать. — Это была твоя мама, да? Твоя мама и какой-то мужик.
Яся кивнула, все еще не в силах говорить.
— Блин. Блин, Яська. — Полина прикусила губу, а потом решительно обхватила ее за плечи и прижала к себе, неловко, угловато, как это делают подростки, которые еще не научились утешать по-взрослому. — Может, это какой-нибудь коллега, или родственник, или…
— Они за руки держались, — выговорила Яся хрипло. — Он ей волосы с лица убрал, а она смеялась. Она так смеялась, Полин, я сто лет не видела, чтобы она так смеялась с папой.
Полина выпустила ее из объятий, закурила нервно щелкнув зажигалкой, и жадно затянулась. Хотя обычно при Ясе не курила, знала, что та не любит запах.
— Слушай, — сказала она, выдыхая дым в сторону, — я тебе сейчас скажу то, что ты, может, не хочешь слышать. Но я скажу, потому что я твоя подруга. Ты всегда так носилась со своей идеальной семьей, что я даже иногда завидовала, ей-Богу. Типа, папа архитектор, мама ведущий менеджер проектов, дом в Котловке, две машины, братик-отличник, ужины вместе, традиции. Прям витрина. Но я тебе честно скажу: я вообще не знаю ни одной нормальной семьи, где все друг другу верны до гроба. Не знаю и все. Мои родители развелись, когда мне было девять, и я потом еще два года слушала, как мать при мне обсуждает, с кем папа спит и какая она, эта баба, страшная. У Женьки отец вообще вторую семью завел в другом городе, и его мать делает вид, что ничего не происходит, потому что ипотека. У Лизки мать пьет антидепрессанты пачками, а отец живет в гараже практически. Так что твоя сказка, Ясь, это просто сказка. А теперь ты увидела, что за декорациями.
— Замолчи, — сказала Яся тихо.
Полина замолчала, хотя по лицу ее было видно, что она много чего еще хочет добавить.
— Ладно. Прости. Я не хотела. — Она затушила сигарету о стену, бросила окурок в урну. — Но я правда не знаю, что делать. Может, ты ошиблась? Может, это не то, что ты думаешь? Ну, знаешь, бывает, дружеские объятия…
— Ты их видела. Ты мне сейчас врешь, чтобы я не плакала, — отрезала Яся. — Ты и сама знаешь, что это не дружеские объятия. Ты видела, как она на него смотрела.
Полина вздохнула и не ответила, потому что да, видела, и врать дальше было глупо.
Они простояли в переулке еще минут пятнадцать, и Яся постепенно брала себя в руки. То есть переставала дрожать, выпрямила спину и лицо ее из бледного сделалось неподвижным, застывшим, как маска. Полина пыталась что-то говорить про то, что компания, наверное, уже волнуется, про то, что надо вернуться, наврать, что у Яси разболелась голова, что-нибудь придумать. Яся только кивала механически, и когда они вышли обратно на освещенную улицу, к ожидавшим их друзьям, она уже почти нормально улыбалась, только глаза оставались пустыми, как у куклы.
Дома она оказалась около девяти. Открыла дверь, вошла, стащила кроссовки, бросила рюкзак прямо в прихожей, чего никогда не делала, и прошла в гостиную. Отец сидел в кресле, в своих неизменных очках для чтения, с каким-то архитектурным журналом на коленях, а рядом на диване, поджав ноги, сидела мать с ноутбуком. Мама проверяла почту, пила кофе из любимой чашки. Яся замерла на пороге, и женщина подняла голову, улыбнулась своей теплой улыбкой и сказала:
— О, нагулялась? Как погуляли? Куда ходили в итоге?
— Да так, — ответила Яся, не глядя на нее, и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота от этой улыбки, от этого обыденного тона, словно ничего не произошло, словно она не стояла два часа назад у кофейни и не позволяла какому-то мужику трогать свои волосы. — Нормально погуляли.
— А что такая бледная? — Отец отложил журнал и посмотрел на нее поверх очков, и в его голосе была чуть рассеянная забота, которая всегда была ему свойственна. — Ты здорова? Может, чаю?
— Нет, не надо чаю, пап. Я пойду к себе, спать хочу.
— А ужинать? Я котлеты делала, твои любимые, с сыром.
— Не хочу я котлет. — Яся уже поднималась по лестнице на втрой этаж, и голос ее прозвучал резче, чем она планировала.
Мать с отцом переглянулись за ее спиной, но комментировать не стали. Мало ли, дочка устала, не в духе, с кем не бывает.
Наверху, в своей комнате, Яся закрыла дверь, села на кровать, обхватила колени руками и просидела так почти час, не включая свет, глядя, как за окном постепенно темнеет небо. Ей было больно, обидно, страшно, мерзко — все сразу, одним комом, который не давал дышать, и в голове крутились обрывки мыслей: «Двадцать лет брака... двадцать лет... как можно... как она могла... как, как, как». И следом лицо отца, его домашние тапочки, его журнал, его привычка напевать что-то под нос, когда он готовит воскресный завтрак, его звонки в шесть вечера: «Я выезжаю, что-нибудь купить по дороге?», и мама, которая задерживается на работе все чаще и чаще — «проект горит», «конец квартала», «заказчик требует правок», — и теперь все это складывалось в картину, от которой хотелось кричать.
На следующий день она проснулась другой.
Утро началось с того, что мама постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа, с корзиной чистого белья, которое надо было разобрать. Сказала бодрым, совершенно невыносимым голосом:
— Яся, солнышко, я твои джинсы постирала, те, с вышивкой. Они уже высохли. Ты просила к понедельнику. Положить на стул?
— Положи куда хочешь, — буркнула Яся, не оборачиваясь от зеркала, перед которым расчесывала волосы с остервенением.
— Что значит «куда хочешь»? — мама остановилась, все еще держа корзину, и нахмурилась. — Ты чего такая с утра? Не выспалась?
— Нормальная я.
— По-моему, не очень. Ты вчера какая-то пришла дерганая, сегодня продолжаешь. Что-то случилось?
Яся резко обернулась, и мать, увидев ее лицо, даже отступила на полшага, столько там было холодного, непонятно откуда взявшегося гнева.
— А что, обязательно должно что-то случиться, чтобы у меня было плохое настроение? Я не могу просто так быть не в духе? Мне нужно отчитываться за каждую эмоцию?
— Яся, не груби. Я просто спросила.
— А я просто ответила. Положи джинсы куда хочешь, мне все равно.
Она вышла из комнаты, задев мать плечом, и та осталась стоять с корзиной белья в руках, растерянная и уязвленная. Не понимающая, что произошло с ее всегда вежливой, всегда ласковой дочерью.
За завтраком, когда отец намазывал тосты маслом, младший брат Сенька возил ложкой в тарелке, а мама разливала чай, Яся села на свое место, взяла телефон и уткнулась в экран, игнорируя все попытки завязать разговор.
— Яся, убери телефон за столом, — сказала женщина привычно.
Это было стандартное правило, существовавшее в доме годами. Раньше Яся послушно откладывала гаджет в сторону, но сегодня даже не пошевелилась.
— Яся, ты слышала меня? Убери телефон.
— Я слышу, — отозвалась она, не поднимая глаз. — Я ем и читаю. Это кому-то мешает?
— Это неуважение. Ты прекрасно знаешь, что у нас так не принято.
— Ой, неуважение, — протянула Яся с такой интонацией, что отец перестал жевать и внимательно на нее посмотрел, а Сенька хихикнул, но тут же заткнулся, почувствовав напряжение. — Можно подумать, у нас прям монастырь и все строго. Каждый делает что хочет, просто притворяется, что нет.
— Что ты имеешь в виду? — спросила мама, и голос у нее стал жестче.
Яся наконец подняла глаза от телефона и посмотрела ей прямо в лицо.
— Ничего. Я просто так. Философствую.
— Ну-ка, прекрати разговаривать таким тоном. Ты разговариваешь с матерью, а не с одноклассницей.
— С матерью, — повторила Яся задумчиво, как бы пробуя слово на вкус, и нехорошо улыбнулась краем рта, нехорошо, криво. — Ладно, прости. Телефон я убрала. Все довольны? Можно дальше кушать?
Отец переглянулся с матерью, и та пожала плечами. Мол, сама не понимаю, что с ней. А Яся чувствовала, как в ней растет что-то горькое. Ей хотелось ранить. Хотелось, чтобы матери было так же больно и некомфортно, как ей самой. Хотелось, чтобы она хоть на секунду поняла, каково это — когда мир, который ты считала незыблемым, оказывается картонным.
С того дня понеслось.
Яся всегда была ответственным ребенком, не из тех, кто прогуливает уроки, курит за гаражами и возвращается домой за полночь без звонка. Она хорошо училась, не потому что зубрила, а потому что легко схватывала материал и у нее был живой ум, и родители привыкли к тому, что дочь не преподносит сюрпризов. Но теперь Яся словно решила наверстать упущенное за все годы примерного поведения. В понедельник она заявилась домой с запахом сигаретного дыма, впитавшимся в волосы и одежду. Мать учуяла запах сразу, как только она вошла в прихожую, и схватила ее за рукав:
— Ты курила?
— Неа. Просто стояла рядом. Пассивное курение, знаешь? Оно безопасное, не переживай.
— Яся, я серьезно!
— Я тоже серьезно. — Она выдернула рукав и пошла в свою комнату. — Можно подумать, курение это самое страшное, что может сделать человек.
Мама пошла за ней следом, и Яся слышала ее шаги по лестнице, и знала, что сейчас будет разговор, серьезный, с упреками и вопросами. Но ей было все равно, ей даже хотелось этого разговора, хотелось довести мать до белого каления, чтобы та взорвалась, накричала, может быть, ударила. И тогда Яся смогла бы наконец выкрикнуть ей в лицо то, что знала. Но она не сказала. Что-то держало ее, какой-то ступор, какой-то страх перед необратимостью слов. И вместо правды она просто молча закрыла дверь перед носом матери и включила музыку на полную громкость.
Через неделю она впервые не пришла ночевать. Не то чтобы совсем не пришла — пришла, но в половине пятого утра, когда за окнами уже серело и первые птицы начинали пробовать голоса. Ключ в замке повернулся тихо, но отец вышел в прихожую в пижаме, босиком, с глазами полными тревоги.
— Яся, ты где была? Четыре часа утра. Мы звонили тебе, ты не брала трубку, мы хотели в полицию…
— Не надо в полицию, пап. Я у Полины была, засиделись, проболтали, не заметила время. Телефон сел. Бывает.
— У Полины? — Он потер лицо ладонями, и Яся увидела, какие у него уставшие глаза, какие морщины залегли у рта. — Я звонил Полине. Она сказала, что тебя у нее нет и не было.
Пауза. Яся смотрела на отца и видела, что он не злится. Он испуган, и это было хуже всего, потому что на злость она бы ответила злостью, а на испуг отвечать было нечем.
— Значит, у другой подруги, — сказала она спокойно и пошла к лестнице. — Не волнуйся, я живая, со мной ничего не случилось. В следующий раз позвоню.
— Яся, постой. — Он догнал ее у ступенек, взял за локоть, и она остановилась только потому, что это был отец, а не мать. — Ты можешь мне объяснить, что происходит? Последние две недели ты не разговариваешь с мамой, ты грубишь, ты пропадаешь где-то, ты забросила учебу. Мне звонила классный руководитель, сказала, что у тебя упали оценки, ты не сдала эссе по литературе, ты… Яся, что с тобой?
— Со мной? — Она обернулась, и отец отшатнулся от выражения ее лица. — Со мной ничего, пап. Просто взрослею. Все подростки через это проходят, ты разве не знал? Психология, кризис семнадцати лет, бунт, сепарация, читай книжки.
— Это не бунт, это что-то другое. Ты сама на себя не похожа.
— Может, я больше не хочу быть похожей на себя прежнюю. Может, та Яся была дура и верила в то, во что верить нельзя.
Она вырвала локоть и стала подниматься по лестнице.
— Спокойной ночи, пап. Или доброго утра.
И он остался внизу, растерянный, придавленный. А в дверях уже стояла мать в халате, и они смотрели друг на друга, и никто ничего не понимал. А Яся, закрыв за собой дверь, разревелась, уткнувшись в подушку, чтобы не услышали.
Шло время.
Май перетек в июнь, начались экзамены. Ясе было плевать на аттестат и оценки. Она сдавала предметы кое-как, удивляя учителей, которые помнили ее как отличницу. Дома установился хрупкий, напряженный мир: с отцом она еще как-то разговаривала, а мать просто игнорировала. Та пыталась наладить контакт, задавала вопросы, предлагала куда-то сходить вдвоем, купить новое платье, и каждый раз натыкалась на глухую стену. «Нет, не хочу, отстань, потом, я занята, какая разница» — это стало лейтмотивом их общения. Мама, сначала обижавшаяся, потом злящаяся, потом снова пытавшаяся мириться, в конце концов сдалась и приняла новую реальность: ее дочь стала чужой.
Однажды вечером, в середине июля, когда жара стояла такая, что плавился асфальт, и окна во всем доме были распахнуты настежь, Яся вернулась с прогулки и застала родителей на кухне. Они сидели за столом, пили белое вино, смеялись чему-то. Отец держал мать за руку, поглаживая большим пальцем ее запястье, а мама смотрела на него тем самым взглядом, которым, наверное, смотрела когда-то двадцать лет назад, — теплым, любящим, немного смешливым. Яся остановилась в дверях, и ее передернуло, буквально физически передернуло от отвращения.
— О, Яся! — Отец обернулся первым и просиял. — Садись с нами, расскажи, как прошел день. Мы тут вино открыли, хорошее, итальянское, привезли из той поездки в Рим, помнишь?
— Я несовершеннолетняя, мне нельзя, — усмехнулась девушка.
— Так соку налей, кто тебе мешает, — улыбнулась мать. — Или лимонада, он холодный. Садись, посиди с нами, сто лет вместе не сидели.
— Я не голодная.
— Ну хоть посиди, не обязательно есть, — продолжала мама, и в голосе ее была почти мольба. И отец тоже смотрел с надеждой
Яся на секунду представила, как садится за стол, берет стакан сока и слушает их болтовню, и мир становится прежним — уютным, правильным, надежным. Но в ту же секунду перед глазами встала картинка: синее платье в горох, чужая рука убирает прядь с ее лица, смех, который Яся не слышала, но который теперь звучал у нее в голове постоянно, как заезженная пластинка.
— Нет, спасибо, — отрезала она, развернулась и пошла наверх.
За спиной она услышала тихий голос матери: «Что я ей сделала? Я правда не понимаю», — и ответ отца: «Она и со мной почти не говорит. Может, к психологу?», — и последнее, что Яся услышала, закрывая дверь комнаты: «Она не согласится».
«Не соглашусь, — подумала Яся, падая на кровать. — Психолог, блин. Кому психолог нужен, так это тебе, мамочка».
Полина была единственной, с кем Яся могла говорить о том, что ее грызет. Они встречались на набережной, куда теперь ходили вдвоем, без компании. Потому что с компанией Яся стала несовместима. Ее колючесть, ее мрачность отпугивали людей, и даже Женька, самый терпеливый, перестал звать ее гулять. Полина держалась то ли из преданности, то ли из чувства вины за ту свою тираду о неверности, то ли просто потому, что ей было жаль подругу. Они сидели на парапете, свесив ноги к воде, и Полина курила, а Яся смотрела на закат и молчала.
— Ты ей так и не сказала? — спросила Полина в очередной раз, выдыхая дым и щурясь от солнца.
— Нет. И не скажу.
— Но почему? Ясь, может, если бы ты сказала, стало бы легче? Может, она бы объяснила, и ты бы поняла, и…
— Что бы я поняла? — Яся повернулась к ней резко, и глаза у нее были злые. — Что бы она мне объяснила? Что ей скучно? Что отец недостаточно хорош? Что у нее кризис среднего возраста? Что тот мужик лучше в постели? Что я должна понять и простить? Нет уж, пусть сама со своей совестью разбирается. А я буду молчать, потому что если я скажу все разрушится, понимаешь? Отец узнает, и семья кончится. Сенька, он же мелкий совсем, для него это будет просто катастрофа. Так что я буду молчать, и все будут думать, что я просто сте.рва.
— Но ты же мучаешься.
— А мне нравится мучиться, — усмехнулась Яся невесело. — Мне нравится, что я знаю то, чего не знает она. Мне нравится смотреть на нее и думать: «Ты думаешь, что ты святая, что ты идеальная мама и жена, а на самом деле ты просто лживая дрянь». Это дает мне силы, понимаешь?
— Тебе это не дает сил, — тихо сказала Полина. — Тебя это жрет изнутри. Ты стала как… я не знаю, как старуха. У тебя даже лицо изменилось. Ты выглядишь лет на двадцать пять.
— Ну и отлично. Не придется взрослеть.
Яся окончила школу кое-как, без медали, без похвальных грамот. Потом было поступление в институт — не в тот престижный, куда ее готовили с восьмого класса, а в заштатный, на экономический, потому что туда брали с низкими баллами и можно было не напрягаться. Отец предлагал репетиторов, мать предлагала взять академ на год, подготовиться и пересдать, но Яся только отмахивалась: «Мне и тут нормально, какая разница, где учиться, все равно потом работать не по специальности». Родители переглядывались, вздыхали, но спорить перестали.
Отношения с матерью так и не наладились. Они жили в одном доме, ели за одним столом, обменивались дежурными фразами: «Передай соль», «Ты надолго уходишь?», «Я возьму твои духи?», — но за этими фразами не было ничего.
Мама иногда пыталась пробиться, спрашивала, что она сделала не так, умоляла объяснить, плакала даже пару раз. Яся видела ее заплаканные глаза и слышала, как она говорит отцу: «Я потеряла дочь, я не знаю почему, но я ее потеряла». Мужчина утешал ее, гладил по голове, а Яся стояла за дверью и чувствовала одновременно злорадство и тошноту. Мать страдала, и это было справедливо.
С отцом было иначе. Яся его обожала. Когда он приходил с работы, она спрашивала, как прошел день, и слушала его рассказы про чертежи, сметы, глупых заказчиков и бюрократов, и смеялась его шуткам, и ей становилось тепло от его присутствия. Иногда они вместе смотрели фильмы поздно вечером, когда мама уже спала. Яся клала голову ему на плечо, и он гладил ее по волосам, и это были редкие минуты, когда она чувствовала себя почти прежней. Но потом спускалась мама в халате, сонная. И Ясю снова накрывало волной такой ненависти, что приходилось уходить, чтобы не наговорить лишнего. Она смотрела на них — на то, как они держатся за руки перед телевизором, как он накрывает ее ноги пледом, как они обсуждают планы на отпуск, — и внутри у нее все переворачивалось от мысли: «Ты, папа, ничего не знаешь. Ты любишь ее, а она… а она с другим мужиком... и ты даже не догадываешься. Ты веришь ей, а она врет. Врет каждый день, каждую минуту, и я вынуждена жить с этой ложью и делать вид, что ничего не происходит».
Однажды, незадолго до своего девятнадцатилетия, Яся возвращалась домой поздним вечером. Она теперь часто возвращалась поздно, родители привыкли и перестали ждать. Проходя мимо спальни родителей, она услышала голоса. Мама говорила, всхлипывая:
— Я не знаю, что делать. Она меня ненавидит. Ты же видишь, она меня ненавидит. Я пыталась, я все перепробовала, она не идет на контакт. Я устала. Я так устала, что иногда думаю: лучше бы ее не было, чем вот это вот все.
— Не говори так, — голос отца был успокаивающим, но в нем слышалась боль. — Никогда так не говори. Она наша дочь. Мы что-то упустили, где-то ошиблись, но она наша дочь, и мы будем любить ее, даже если она будет плевать нам в лицо.
— Я не могу. Я правда не могу. Она смотрит на меня, как на пустое место. Я ей улыбаюсь, я ей готовлю, я ей покупаю вещи, я спрашиваю, как дела, а в ответ грубость. Или такое, знаешь… такое презрение, что у меня руки опускаются. Я не знаю, что я сделала. Клянусь тебе, я не знаю.
Яся стояла в коридоре, прислонившись к стене, и по лицу ее текли слезы. Ей хотелось войти, обнять мать, сказать: «Прости, я все знаю, но давай попробуем сначала, давай забудем, давай сделаем вид, что ничего не было». Но она не вошла. Она вытерла слезы рукавом, глубоко вдохнула и ушла, стараясь ступать тихо, чтобы не скрипнули половицы.
Потому что правда все еще сидела в ней занозой и не давала простить. Потому что стоило закрыть глаза и она снова видела ту сцену. Потому что мир, который рухнул однажды майским вечером, не восстанавливался, сколько ни пытайся склеить осколки.
Прошло еще два года.
Ясе исполнился двадцать один. Она жила отдельно, снимала крошечную студию и от дома родителей ее отделяли сорок минут на метро и бесконечность во всем остальном. К родителям она приезжала раз в месяц, иногда в два. Эти визиты были короткими, формальными. Она привозила коробку конфет, садилась за стол, слушала новости, сама рассказывала что-то нейтральное и уезжала при первой возможности, оставляя за собой недоуменное молчание.
Сенька, которому уже исполнилось тринадцать, смотрел на сестру с опаской и любопытством. Он почти не помнил ту Ясю — веселую, легкую, с хохотом и дурацкими шутками, — для него сестра всегда была вот такой: настороженной, колючей, со злыми глазами. Он спрашивал иногда у матери: «Почему Яся такая злая?», и мать отвечала: «Она не злая, она просто… переживает что-то», и сама не верила своим словам.
Отец старел. Яся замечала это каждый раз, когда приезжала. У него появилась седина не только на висках, но и в бороде, и сутулиться он стал заметнее, и глаза у него были уже не такие ясные, как раньше. При встрече он всегда обнимал ее крепко, прижимал к себе и шептал: «Я скучаю, Яська, приезжай чаще». У нее каждый раз сжималось сердце, но приехать чаще она не могла — потому что каждый визит в этот дом был для нее пыткой. Она видела маму, которая смотрела на нее с затаенной надеждой, и эта надежда, не оправдывавшаяся никогда, разъедала Ясю изнутри. Она видела их совместные фотографии на стенах, их привычку заканчивать друг за другом фразы, их смех над какими-то своими, непонятными посторонним шутками, и каждый раз думала: «Все это ложь. Красивая картинка, за которой ничего нет. За которой тот мужчина, чужие руки, чужой смех. И я единственная, кто знает правду».
И однажды, вернувшись домой после очередного семейного обеда, она села на кровать в своей съемной студии и вдруг поняла с пронзительной, невыносимой ясностью, что та, майская встреча не просто разрушила ее семью — она разрушила ее саму. Что из веселой, открытой, солнечной девчонки, которая верила в любовь до гроба и в честность между людьми, получилась вот эта вот угрюмая, замкнутая женщина двадцати одного года, которая не умеет прощать, не умеет отпускать и не умеет жить. Что мать, возможно, давно уже порвала с тем мужчиной, но это уже не имело значения, потому что Яся все равно никогда не спросит. Что отец, возможно, догадывался, а может, и не догадывался, и в любом случае был счастлив в своем неведении. А Яся, храня свое знание, словно смертельно опасный груз, медленно умирала сама.
Она легла на кровать, не раздеваясь, и проговорила вслух:
— Ну и кто теперь счастливее? Ты, мама? Или я?
И тишина была ей ответом.