Двадцать четвёртого сентября 1782 года театр гремел от хохота. Денис Иванович Фонвизин сидел в ложе, теребя манжету, и слушал, как зал заходится над его Митрофанушкой. Давали бенефис первого актёра века – Ивана Афанасьевича Дмитревского, и шло сие в деревянном театре купца Книппера, что на Царицыном лугу в Петербурге.
Публика смеялась так, что, по старому обычаю, бросала на сцену кошельки! А после спектакля, как гласит предание, к сочинителю подошёл Потёмкин – грузный, в орденах, с ленивым прищуром.
Правда, тут уж верить приходится на слово.
Был ли светлейший в тот вечер в театре и то под сомнением: иные историки уверяют, что Потёмкин пребывал тогда на юге России, а саму фразу приписывают то ему, то Державину. Что именно сказано, доподлинно не знает никто. Молва, со слов того же Дмитревского, передаёт примерно так:
– Умри теперь, Денис, или больше ничего не пиши: имя твоё и без того бессмертно.
Шутил князь или говорил всерьёз – Бог весть. Но сбылось по слову его страшнее, чем думалось. Пройдёт десять лет, и Фонвизин и впрямь замолчит. Только не по своей воле…
Каков же он был собою, наш сатирик?
Лицо имел породистое, ливонских кровей – род фон Визиных пришёл на русскую службу ещё при Иване Грозном, с насмешливой складкой у губ и глазом острым, всё подмечающим. Главным же его орудием был не камзол и не шпага, а язык.
Язык столь злой и меткий, что именно он в конце концов и сыграл с хозяином злую шутку. Сие, читатель, не аллегория, а чистая правда, и мы к ней ещё вернёмся. Мальчиком, впервые попав в театр, маленький Денис до того расхохотался над ужимками комика Шуйского, что, по собственному его признанию, «потеряв благопристойность, хохотал из всей силы».
Будущий насмешник, как видите, и сам начинал со смеха. Был он человек ума необыкновенного, нрава язвительного, а сердцем мягок и совестлив. Пушкин позже скажет о нём коротко и точно: «сатиры смелый властелин».
Я перебираю судьбы русских острословов… Фонвизин, Грибоедов, Гоголь, Салтыков-Щедрин – все они дорого платили за свой смех. Будто за дар смешить других брала с них судьба особую, страшную монету. Что за рок тяготел над русскими насмешниками?
Слава пришла к нему рано. Ещё в 1769 году комедия «Бригадир» рассмешила столицу, и автора, малоизвестного чиновника, позвали читать пиесу ко двору. С тех пор и пошло: «русский Мольер», «отец русской комедии».
А ведь сочинительство было для него делом как бы побочным. Служил Фонвизин не где-нибудь, а при самой вершине власти – с 1769 года состоял он секретарём у Никиты Ивановича Панина, главы русской дипломатии, человека холодного и насквозь государственного. Через руки молодого секретаря шла переписка с послами при европейских дворах; для наследника престола, Павла Петровича, составлял он проект преобразований в государстве. Дипломат по службе, насмешник по призванию – так и жил он на два лица, и оба удавались ему отменно.
Случилось ему и Европу повидать. В конце 1770-х годов выехал он с больною женою во Францию, провёл там без малого полтора года и не упустил случая всё высмотреть да на бумагу положить. В письмах к родне рисовал он дореволюционную Францию без всякого почтения: блеск, мотовство, нищета да спесь. Иные строки оттуда и поныне читаются как приговор целому веку. Острый глаз нигде не дремал…
И тут, читатель, начинается самое любопытное. Перо, прославившее Фонвизина, оно же и поссорило его с престолом. В журнале «Собеседник любителей российского слова», что выходил тогда под началом княгини Дашковой, дерзнул он напечатать свои знаменитые «вопросы» – два десятка колких пунктов, метивших прямо в порядки екатерининского двора.
Императрица в том журнале укрывалась под видом сочинителя «Былей и небылиц», и Фонвизин сделал вид, будто вовсе не догадывается, кто перед ним, да и заговорил с венценосной собеседницей как равный с равным.
Дерзость по тем временам неслыханная! Екатерине, дабы блистать монархиней просвещённой, потребно было лёгкое перо и галантная игра, а никак не обличения. Ответ её вышел тих, но твёрд. Продолжения «вопросам» не дали, а издавать собственный журнал – «Друг честных людей, или Стародум» – сочинителю и подавно не позволили.
А под конец и вовсе запретили печатать собрание его сочинений в пяти томах. Сатирик угодил в немилость. А за что? За то лишь, что говорил правду в лицо…
Но подкрадывалась между тем беда пострашнее царского гнева. Здоровье Фонвизина рушилось. Колесил он по Европе – Италия, Германия, Австрия, воды да лекари, но всё впустую. В 1785 году настиг его первый апоплексический удар, тот самый, что в простонародье звали попросту «кондрашкой», и отнялась половина тела.
Перо, ещё недавно разившее без промаха, едва держалось теперь в ослабевших пальцах.
Какая злая ирония судьбы… Тот, чьё слово было острее клинка, теперь подолгу искал простое слово. Но, вот что важно, голова оставалась ясной, и замыслы роились прежней толпой. Перо ослабело, да ум не сдавался. Каково, читатель?
Воротился он в Россию в 1787-м. Жить бы тихо да лечиться, но не таков был наш сочинитель! Он диктовал статьи, затевал новые журналы, писал комедию «Выбор гувернёра». Недуг же наступал. В 1791 году болезнь обрушилась с новой силой. Речь почти оставила его, рука не держала пера. Острый язык умолк! Меткое перо выпало из пальцев.
– Денис Иванович, не утомляйте вы себя, – уговаривали домашние.
Он лишь мотал головою. Молчать он не умел даже теперь…
И тогда явилось на свет последнее его сочинение, быть может, самое искреннее. Начитавшись «Исповеди» славного французского писателя Жан-Жака Руссо, задумал Фонвизин и сам исповедаться перед потомками без прикрас, начистоту. Назвал он сие просто: «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях». Сам писать он уже не мог и потому диктовал, слово за словом, сколько хватало сил.
– Пиши… не спеши за мною, – через силу выговаривал он писарю, тыча непослушным пальцем в бумагу. – Покуда жив, дотоле и говорю!
Выходило медленно, мучительно. Но строки рождались такие, что и ныне берут за душу: «Приближаясь к пятидесяти летам жизни моей… и одержим будучи трудною болезнию, нахожу, что едва ли остаётся мне время на покаяние». А далее короткая молитва, в которой весь человек:
«Господи! не уклони сердца моего в словеси лукавствия и сохрани во мне любовь к истине».
Неотлучно при нём была жена Екатерина Ивановна, урождённая Роговикова. Сошлись они некогда по причине пресмешной: вёл Фонвизин её, вдову, в судебной тяжбе да в шутку и посулил жениться, ежели выиграет дело. Полной победы, по правде сказать, не вышло – вдове досталась лишь часть наследства да петербургский дом, но слово своё он сдержал! Теперь же эта женщина ходила за разбитым параличом мужем, как нянька за дитятей, до самого его последнего часа. Детей им Бог не дал. Был у неё только он и её забота.
«Признание» так и осталось недописанным. Государыня сменила гнев на равнодушие, перо лежало без дела, а сил в теле убывало день ото дня. И всё же последний выход насмешника удался вполне в его духе.
Тридцатого ноября 1792 года привезли его в гости к Гавриилу Романовичу Державину. Опирался он на палку, и под руки его буквально внесли в комнаты – казалось, в нём едва теплится жизнь. Но за столом старик вдруг ожил. Несколько часов кряду держал он внимание всех собравшихся: шутил, сыпал остротами, и язык, столько месяцев молчавший, будто вспомнил былую свою остроту.
– Каков старик, а? – перешёптывались гости. – Краше иного здорового!
Расходились в тот вечер в полном восхищении – никто и не догадывался, что видит его в последний раз.
Так и простился с миром наш насмешник: на собственной остроте, под общий смех. А написанное им осталось и читается по сей день…