– Алла, ты не могла бы переписать одну карточку?
– Какую?
– Для Жанны. Она все-таки придет. Только поставь ее рядом с Кириллом, а то она никого больше толком не знает.
Алла держала в руках стопку плотных кремовых карточек и тонкую кисточку с золотой краской. В маленькой комнате при кафе пахло свежей скатертью, мандаринами и лаком для волос. За дверью официанты двигали столы, звякали бокалы, кто-то громко спорил, где должен стоять торт, а Прасковья Семёновна, именинница и хозяйка праздника, стояла над Аллой в сиреневом костюме и смотрела так, будто просьба была совершенно обычной.
– Рядом с Кириллом? – переспросила Алла.
– Ну да. А что такого? Они с детства знакомы. И потом, Жанна одна будет, неудобно ее где-то с краю сажать.
Алла опустила глаза на готовые карточки. «Прасковья Семёновна». «Кирилл». «Эмма». «Мирон». «Лада». «Жанна». Своего имени она среди них не увидела. Не сразу, потому что сначала машинально проверяла ровность букв, завитки, просохла ли краска. А потом вдруг поняла: карточки для нее нет.
– А мое место где? – спросила она.
Прасковья Семёновна легко махнула рукой.
– Аллочка, ты же все равно будешь помогать. То на кухню, то к детям, то ко мне. Зачем тебе место занимать? Потом сядешь, где свободно будет.
Слова были сказаны почти ласково. Даже с улыбкой. От этого они ударили сильнее.
Алла аккуратно положила кисточку на блюдце.
– Праздник через двадцать минут. Я еще должна расставить цветы.
– Вот и хорошо. Ты всегда выручаешь. Если бы не ты, я бы с этим юбилеем совсем замучилась.
Прасковья Семёновна сказала это как благодарность, но Алла давно научилась слышать второе дно. «Ты выручаешь» означало: ты подхватишь, когда другие будут отдыхать. «Ты справишься» означало: тебе можно дать то, что никто не хочет делать. «Ты у нас своя» означало: не жди особого приглашения, свои сами найдут себе работу.
Она взяла чистую карточку, вывела золотыми буквами: «Жанна», подула на краску и протянула свекрови.
– Готово.
– Умница. Только не хмурься, пожалуйста. У нас праздник.
У них. Алла едва заметно улыбнулась и вышла в зал.
Кафе было небольшое, но уютное. На окнах висели легкие занавески, столы стояли буквой подкова, в центре блестела новая скатерть. Эту скатерть Алла выбирала сама. Обзвонила три магазина, нашла нужный размер, съездила после работы, принесла домой, отпарила, сложила так, чтобы не было заломов. Цветы тоже были ее: белые хризантемы, веточки зелени, маленькие оранжевые ягоды. Прасковья Семёновна сначала сказала, что хризантемы слишком простые, но потом, увидев готовые букеты, удовлетворенно кивнула:
– Ничего. Сойдет.
Сойдет. Как и все, что делала Алла.
Кирилл стоял у входа и встречал гостей. Высокий, красивый, в темно-синем костюме, он улыбался уверенно и легко. Алла иногда смотрела на него со стороны и удивлялась: как у одного человека может быть столько обаяния на чужих людей и так мало внимательности на своих?
Он увидел жену, подошел.
– Ты чего бледная?
– Ничего.
– Мама опять суетится?
– Твоя мама попросила посадить Жанну рядом с тобой.
Кирилл на секунду растерялся, но тут же усмехнулся.
– Ну и пусть. Не к батарее же ее сажать.
– А меня куда?
– Алла, ну ты начинаешь? Там места хватит.
– На карточках мне места не хватило.
Он поморщился.
– Это же условность. Ты моя жена, тебе карточка не нужна.
– Почему?
– Потому что и так понятно.
Алла посмотрела на него внимательно.
– Кому?
Кирилл хотел ответить, но в дверях появилась Эмма, его младшая сестра, с огромным пакетом и блестящими губами.
– Кирюша! Забери у меня это безобразие, я сейчас руки оторву. Алла, ты здесь? Отлично. Там в пакете салфетки и свечи. Разложи красиво, у тебя вкус есть.
Она сунула пакет брату, поцеловала его в щеку, а Алле кивнула так, будто та была не женой Кирилла, а проверенной помощницей на семейных праздниках.
– Эмма, салфетки можно было привезти раньше, – сказала Алла.
– Ой, ну я же работаю. Не все могут целыми днями цветочки раскладывать.
Алла промолчала. Она тоже работала. Вела кружок рисования в доме культуры, брала заказы на оформление детских праздников, по вечерам рисовала плакаты и открытки для местных магазинов. Но в семье Кирилла ее работа почему-то считалась чем-то вроде увлечения. Не настоящей занятостью, а приятным занятием между борщом, детьми и чужими юбилеями.
– Где дети? – спросила она у мужа.
– Мирон помогает музыку включать. Лада с мамой.
– С твоей мамой?
– Ну да.
Алла сразу пошла искать дочь.
Лада сидела в углу на стуле и держала в руках коробочку с праздничными свечами. Семилетняя, тоненькая, с двумя косичками, она выглядела очень серьезной. Рядом Прасковья Семёновна показывала ей, какие свечи надо подать официанту, а какие оставить для торта.
– Бабушка, я хочу к маме, – сказала Лада, увидев Аллу.
– Мама занята. Ты у меня большая, поможешь.
– Я не хочу помогать. Я хочу сидеть с мамой.
Прасковья Семёновна вздохнула.
– Вся в мать. Чуть что — обида.
Алла присела перед дочерью.
– Иди к Мирону. Только далеко не бегайте.
Лада сразу вскочила и уткнулась матери в плечо.
– Мам, бабушка сказала, что ты сегодня опять будешь на подхвате.
– Сказала?
– А что такое на подхвате?
Алла погладила ее по косе.
– Это когда человек рядом, чтобы всем было удобно.
– А ему удобно?
Алла не успела ответить. Прасковья Семёновна уже звала ее из другого конца зала:
– Аллочка, подойди на минутку!
Эта минута растянулась, как всегда. Нужно было поправить скатерть, переставить вазу, найти булавку, проверить, не забыли ли чай для дальней родственницы, отнести в подсобку лишние пакеты. Гости прибывали, поздравляли Прасковью Семёновну, целовали ее в обе щеки, восхищались залом.
– Ах, как красиво!
– Это Алла сделала, – великодушно говорила свекровь. – У нее руки к таким мелочам привычные.
К мелочам. Алла смотрела на цветы, на ровно расставленные карточки, на светлые салфетки, сложенные веером, и думала, что вся ее жизнь в этой семье почему-то называлась мелочами. Обед, чтобы Кирилл не ел что попало. Чистая рубашка перед совещанием. Лекарство для свекрови, которое надо забрать по дороге. Костюм Мирону на школьное выступление. Красивая открытка для Эмминой начальницы, потому что «у тебя же пять минут займет». Все мелочи. А из этих мелочей складывались чужие удобные дни.
Жанна появилась последней. Вошла уверенно, будто знала, что ее ждут. Стройная, с короткой стрижкой, в темно-зеленом платье, она сразу заполнила собой дверной проем. Не громкая, не суетливая. Просто такая женщина, на которую оборачиваются, даже если она молчит.
Прасковья Семёновна расцвела.
– Жанночка! Пришла все-таки! Я так рада!
Кирилл тоже улыбнулся. Слишком широко, как показалось Алле. Он шагнул к Жанне, взял у нее букет.
– Привет. Давно не виделись.
– Привет, Кирилл. Ты почти не изменился.
– Врешь, но приятно.
Они засмеялись. Легко. Почти по-молодому.
Алла стояла возле стола с графином воды и смотрела на эту сцену со стороны. В груди не было ревности в обычном, глупом смысле. Не хотелось устраивать сцену, не хотелось спрашивать, что у них было. Она знала, что было. В их городе это знали многие.
Кирилл и Жанна встречались еще после техникума. Прасковья Семёновна тогда уже называла ее невесткой, хотя свадьбы не было. Жанна уехала учиться дальше, Кирилл обиделся, потом познакомился с Аллой. Через год они расписались. Прасковья Семёновна на свадьбе сказала тост:
– Пусть все сложится так, как должно, даже если не так, как мечталось.
Все засмеялись, невеста тоже улыбнулась. Только позже Алла поняла, что в этой фразе она была не радостью, а заменой.
Жанна подошла к ней сама.
– Алла? Я правильно помню?
– Правильно.
– Очень красиво получилось. Это вы оформляли?
– Я.
– У вас хороший глаз.
Алла неожиданно для себя смягчилась.
– Спасибо.
Жанна оглянулась на карточки.
– О, у меня даже место подписано.
– Да. Рядом с Кириллом.
Жанна посмотрела на нее внимательнее. Улыбка стала осторожной.
– Это не моя просьба.
– Знаю.
– Я могу пересесть.
– Можете.
Они обе замолчали. И в этом молчании было больше честности, чем во всех семейных тостах.
Праздник начался. Прасковья Семёновна сидела во главе стола и сияла. Рядом с ней Эмма, Кирилл, Жанна. Алла сначала помогала официантам разносить горячее, потом посадила Ладу, потом нашла Мирону сок, потом принесла свекрови теплую шаль, потому что той стало прохладно. Когда она наконец подошла к столу, свободным оставался стул возле дальней стены, между вазоном и колонкой.
Кирилл поманил ее.
– Алл, садись сюда, сейчас подвину.
Но двигаться было некуда. Его место плотно окружали Жанна и Эмма. Жанна, заметив это, сразу встала.
– Я пересяду.
– Не надо, – сказала Прасковья Семёновна слишком быстро. – Гостья не должна бегать с места на место. Алла и там прекрасно посидит. Ей ближе к детям.
Мирон, которому было тринадцать и который уже не любил вмешиваться во взрослые разговоры, вдруг сказал:
– Мам, сядь на мое место.
– Мирон, сиди.
– Я рядом с Ладой сяду.
Он взял тарелку, пересел к сестре и освободил место между собой и отцом. Алла увидела, как сын сжал губы. Он был похож на нее в такие минуты: молчал, но внутри все складывал по полочкам.
Она села.
– Спасибо.
– Это не мне спасибо, – тихо сказал он. – Это им надо было раньше додуматься.
Кирилл услышал, нахмурился, но ничего не сказал.
Тосты пошли один за другим. Говорили о здоровье, о красоте, о том, какая Прасковья Семёновна сильная, добрая, незаменимая. Эмма плакала в салфетку и рассказывала, как мать всегда держала семью в руках. Потом слово взял Кирилл.
Он говорил хорошо. Умел. Про заботу, про родной дом, про детство, про то, что мать научила его не оставлять близких без поддержки. Алла слушала и думала, как странно: человек может красиво говорить о близких и не замечать ту, что сидит рядом с пустой тарелкой, потому что так и не успела положить себе горячее.
После его тоста Прасковья Семёновна расчувствовалась. Поднялась, взяла бокал с морсом, потому что вина почти не пила, и сказала:
– Дети мои, спасибо вам. Все у меня хорошие. Эмма — огонь, Кирилл — опора. Мирон и Ладочка — радость. Жанночка, я так рада, что ты сегодня с нами. Ты была и остаешься человеком нашей семьи.
Жанна опустила глаза.
Алла почувствовала, как Мирон напрягся рядом.
Прасковья Семёновна продолжала:
– А Алле отдельное спасибо. Она у нас всегда на подхвате. Такая женщина в доме нужна. Не шумная, не требовательная. Если первая мечта не сложилась, жизнь иногда дает человеку запасной вариант. Вот Алла у Кирилла и стала таким вариантом. Надежным.
В зале стало тихо. Не полностью. Кто-то кашлянул, кто-то переставил стакан. Но общий гул словно провалился.
Алла смотрела на свекровь и не сразу поняла, что больше не держит салфетку. Она лежала у нее на коленях, смятая в белый комок.
Запасной вариант.
Эмма резко заулыбалась:
– Мам, ну ты сказала, конечно…
Прасковья Семёновна махнула рукой.
– А что? Я же хорошо сказала. Смысл-то добрый. Иногда запасное оказывается нужнее главного.
Лада вдруг громко спросила:
– Бабушка, мама что, запасная жена?
Эти два слова прозвучали так чисто, детским голосом, что даже дальние родственники у дверей повернулись. Алла закрыла глаза на секунду. Вот оно. То, что взрослые прятали в намеках, ребенок вытащил на свет.
Кирилл побледнел.
– Лада, не надо.
– Почему? Бабушка же сказала.
Прасковья Семёновна растерялась.
– Деточка, я не так выразилась.
Мирон встал.
– А как?
– Мирон, сядь, – резко сказал Кирилл.
– Нет, пап. Ты сам сядь и ответь. Мама запасная?
Кирилл медленно повернулся к жене. Алла ждала. Не оправданий за мать, не шутки, не привычного «не обращай внимания». Всего одного ясного слова. Но он молчал. Смотрел на нее так, будто сам не понимал, как оказался в этом месте.
Жанна отодвинула стул.
– Я пересяду.
– Не надо, – сказала Алла.
Голос у нее оказался спокойным. Даже слишком.
Она поднялась, взяла со стола свою сумку и подошла к маленькому столику у стены, где лежали запасные карточки. Те самые, которые она привезла на случай ошибки. На случай лишнего гостя. На случай, если кому-то понадобится место.
Запасные.
Алла достала одну чистую карточку. Руки сначала дрожали, потом стали твердыми. Она взяла золотую ручку и крупно написала свое имя: «Алла». Ни фамилии, ни пояснений. Просто имя.
Потом вернулась к столу и поставила карточку перед своим пустым бокалом.
– Вот мое место, – сказала она.
Прасковья Семёновна открыла рот.
– Алла, ну к чему этот театр?
– Это не театр. Это рассадка.
Кто-то из гостей тихо хмыкнул, но сразу замолчал.
Алла посмотрела на мужа.
– Кирилл, я не хочу скандала на юбилее твоей матери. Поэтому скажу спокойно. Я пятнадцать лет была рядом. Когда ты менял работу. Когда ты хотел открыть мастерскую и передумал. Когда твоя мама тревожилась из-за каждой мелочи, когда Эмме срочно нужны были мои открытки, когда детям нужны были костюмы, когда у тебя не было сил разговаривать. Я не запасной путь. Я человек, который шел рядом. Если ты этого не видишь, значит, рядом мы шли только с моей стороны.
Кирилл встал.
– Алла…
– Дай договорить.
Он замолчал.
– Я не буду уходить из зала. Не буду хлопать дверью. Не буду портить праздник. Но с этой минуты я не помогаю там, где меня не сажают за стол. Не оформляю семейные праздники, где мне не находится имени. Не улыбаюсь словам, от которых моим детям стыдно за взрослых.
Лада сидела, прижавшись к Мирону. Мирон смотрел на мать так, будто видел ее новой.
Прасковья Семёновна сжала бокал.
– Ты решила меня наказать?
– Нет. Я решила перестать наказывать себя.
Жанна поднялась.
– Прасковья Семёновна, я пересяду. И, если честно, мне было неловко с самого начала.
– Тебя никто не спрашивает, – отрезала свекровь.
– Вот именно, – Жанна усмехнулась. – Вы вообще редко кого спрашиваете.
Кирилл вдруг взял свою карточку, ту самую, с красивой надписью «Кирилл», и переставил ее рядом с карточкой Аллы. Потом перенес свой стул. Неловко, цепляя ножками скатерть, под взглядами гостей, но перенес.
– Мое место здесь, – сказал он.
Прасковья Семёновна побледнела.
– Кирилл.
– Мам, нет. Ты сейчас не перебьешь.
Он повернулся к Алле.
– Я виноват. Не потому, что мама так сказала. А потому, что ты ждала, что я отвечу, а я молчал.
– Это было не в первый раз.
– Знаю.
– Не уверена.
– Тогда буду доказывать не словами.
Алла посмотрела на его карточку рядом со своей. Ей хотелось поверить сразу, как раньше. Но внутри что-то уже стало осторожным. Не холодным. Осторожным.
– Начни с сегодняшнего вечера, – сказала она. – Позаботься о детях. Я сяду и поем, пока горячее еще теплое.
Кирилл кивнул.
– Хорошо.
Он сам взял тарелку, положил ей картофель, рыбу, салат. Руки у него двигались немного смешно, будто он делал очень сложное дело. Мирон усмехнулся, но не зло. Лада шепнула:
– Папа справляется.
– Учится, – ответила Алла.
Праздник не развалился. Это оказалось удивительным. Люди сперва переглядывались, потом снова начали разговаривать. Кто-то осторожно похвалил цветы. Кто-то попросил передать хлеб. Эмма притихла и больше не раздавала поручений. Жанна пересела ближе к дальней родственнице, быстро нашла с ней общий разговор о поездках и больше не пыталась быть частью чужого прошлого. Прасковья Семёновна сидела прямая, напряженная, но тостов про запасные варианты больше не произносила.
Алла ела медленно. Не потому, что была голодна. А потому, что впервые за весь день никуда не спешила. Ее карточка стояла перед ней. Простая кремовая бумага, золотые буквы. Такая мелочь. Но эта мелочь вдруг держала ее лучше любого громкого обещания.
Когда подали торт, Кирилл сам поднялся за свечами.
Прасковья Семёновна дернулась:
– Алла знает, где они.
– Я тоже найду.
– Там надо аккуратно.
– Мам, свечи не обидятся.
За столом кто-то засмеялся. Прасковья Семёновна поджала губы, но промолчала. Кирилл нашел свечи, воткнул в торт криво, зато сам. Лада захлопала в ладоши.
– Папа, они как забор!
– Современное оформление, – серьезно сказал он.
Алла неожиданно рассмеялась. Смех вышел короткий, но настоящий. Кирилл посмотрел на нее и тоже улыбнулся. Не торжественно, не виновато, а как человек, который увидел: дверь еще не закрыта, но входить придется иначе.
Когда гости потянулись к гардеробу, она не стала собирать тарелки. Просто помогла детям одеться. Эмма, заметив, что официанты уже убирают стол без Аллы, растерянно спросила:
– А ты что, не останешься?
– Нет.
– Но мама же…
– У твоей мамы есть взрослые дети. Ты и Кирилл.
Эмма открыла рот, закрыла, потом взяла со стола пакет с подарочной бумагой.
– Ладно. Я помогу.
– Отличная мысль.
У гардероба Жанна подошла к Алле.
– Можно сказать?
– Говорите.
– Я не знала, что меня посадят так. И про прошлое… Это осталось в прошлом. У меня своя жизнь, у Кирилла своя.
– Я понимаю.
– Нет, не совсем. Мне нравилось, что Прасковья Семёновна до сих пор смотрит на меня как на несостоявшуюся сказку. Это льстило. Я не думала, что рядом с этой сказкой кому-то больно.
Алла посмотрела на нее без злости.
– Теперь подумали?
– Да.
– Значит, вечер прошел не зря.
Жанна кивнула и ушла к выходу.
Дети быстро заснули дома. Лада, уже почти закрывая глаза, спросила:
– Мам, а ты теперь не запасная?
Алла села на край кровати.
– Нет.
– А кто?
– Твоя мама. Жена твоего папы. И сама себе человек.
– Это много.
– Достаточно.
Лада зевнула.
– А карточку ты забрала?
Алла улыбнулась.
– Забрала.
– Молодец.
На кухне Кирилл мыл чашки. Неуклюже, с лишней водой на полу, но мыл. На столе лежали две карточки: «Алла» и «Кирилл». Он принес их сам. Положил рядом, не спрашивая, можно ли. Алла остановилась у двери.
– Это зачем?
– Хочу оставить.
– Как доказательство?
– Нет. Как напоминание мне.
– О чем?
Он вытер руки полотенцем.
– Что место человека не появляется само. Его либо дают, либо отнимают, либо делают вид, что оно и так где-то есть. Я слишком долго делал вид.
Алла прислонилась к косяку.
– Красиво сказал.
– Я не только красиво хочу.
– Тогда слушай некрасиво. Я устала. Не от одного вечера. От многих. От твоего «мама не со зла», от Эмминого «ты же умеешь», от того, что мои дела всегда можно подвинуть, потому что семейные важнее. Я тоже семья, Кирилл. Не обслуживающий край семьи.
– Знаю.
– Пока не знаешь. Но можешь узнать.
Он кивнул.
– Что мне сделать?
Раньше она дала бы список. Купить продукты, позвонить матери, отвезти детей, починить полку. Теперь поняла: список снова превратит ее в диспетчера чужого взросления.
– Сам увидь.
Кирилл долго молчал.
– Хорошо.
Он взял тряпку и вытер воду с пола. Потом снял с холодильника старый листок, где Прасковья Семёновна еще перед праздником написала: «Алла, не забудь забрать мои контейнеры из кафе». Скомкал, выбросил.
– Контейнеры я заберу.
– Твои первые самостоятельные контейнеры.
– Не смейся.
– Я не смеюсь. Я наблюдаю.
Алла почти не спала. Не потому, что сожалела. Наоборот, от странной легкости. Не радостной, нет. После такого не радуются сразу. Просто внутри освободилось место, которое раньше занимала необходимость всем доказывать, что ей не больно.
Телефон зазвонил, когда Алла налила себе чай и села у окна. На экране высветилась Прасковья Семёновна. Алла посмотрела и не взяла трубку. В комнате сразу отозвался телефон Кирилла. Он вышел в кухню, сонный, с растрепанными волосами.
– Да, мам. Доброе утро.
Алла отпила чай.
– Нет, Алла не подойдет. Она завтракает.
Пауза.
– Нет, я могу слушать сам.
Еще пауза. Дольше.
– Контейнеры я заберу. Да, я знаю, где кафе. Да, сам.
Алла снова отпила чай. Горячий, крепкий, с лимоном. Простой чай вдруг показался почти праздничным.
Кирилл положил телефон.
– Она обиделась.
– Конечно.
– Сказала, что ты меня настроила.
– А ты?
– Сказал, что я сам долго настраивался, просто не включался.
Алла фыркнула.
– Ужасная фраза.
– Зато моя.
Он сел напротив.
– Я хочу поговорить с мамой и Эммой. Не при тебе. Сам.
– О чем?
– О том, что больше не надо передавать просьбы через тебя. И что ты не обязана оформлять все семейные праздники.
– А если я сама захочу?
– Тогда это будет просьба к тебе, а не распоряжение.
Алла крутила чашку в руках. Она не верила в мгновенные перемены. Люди не становятся другими за один вечер. Но иногда один вечер показывает, куда человеку хотя бы надо идти.
Кирилл встал, потом вдруг вернулся к столу.
– Я еще понял одну вещь.
– Какую?
– Мне всегда казалось, что ты сильная, тебе не надо место уступать. Ты сама сядешь, если захочешь.
– И?
– А оказалось, сильных тоже можно вытеснить. Просто они дольше стоят.
Алла посмотрела в окно. Во дворе дворник подметал мокрые листья. Лада в комнате что-то бормотала во сне. Мирон, наверное, уже проснулся и делал вид, что еще спит, чтобы не выносить мусор.
– Да, – сказала она. – Дольше.
На телефон пришло сообщение от Эммы: «Мама просила узнать, где ты покупала такие салфетки». Алла даже не успела ответить, как следом появилось второе: «Я сама узнаю. Извини».
Алла показала Кириллу. Он прочитал и улыбнулся.
– Началось.
– Что?
– Самостоятельное мышление.
– Не спугни.
Карточку со своим именем Алла положила не в ящик и не в альбом. Она поставила ее на маленькую полку над рабочим столом, где обычно лежали кисти, краски, ленты и засушенные листья для детских поделок. Рядом поставила карточку Кирилла. Не вплотную. Между ними оставила расстояние — не холодное, а честное. Чтобы рядом можно было быть не потому, что некуда деваться, а потому, что оба выбрали место.
Прасковья Семёновна пришла сама. Без звонков с поручениями, без списка просьб. Принесла пакет с яблоками и долго стояла в прихожей, будто не знала, как начать.
– Алла дома?
Кирилл вышел из кухни.
– Дома. А что ты хотела?
Свекровь помялась.
– Поговорить.
Алла появилась в дверях комнаты. Прасковья Семёновна выглядела непривычно маленькой без своего праздничного костюма и громкого голоса.
– Я ненадолго, – сказала она. – Только скажу и уйду.
– Говорите.
– Я плохо сказала на юбилее.
Алла не помогла ей кивком. Не подсказала, что «ничего страшного». Просто ждала.
– Не потому, что хотела тебя обидеть, – продолжила свекровь и сама остановилась. – Нет, неправильно. Хотела или нет — обидела. И детей тоже.
Кирилл молчал. Это было хорошо.
Прасковья Семёновна достала из сумки маленький конверт. Внутри лежали новые карточки, такие же кремовые, как на празднике. Только без золота. Простые, с аккуратными синими буквами. «Алла», «Кирилл», «Мирон», «Лада». Четыре карточки.
– Я сама написала. Некрасиво, конечно.
Алла взяла карточку со своим именем. Буквы были неровные. Видно было, что Прасковья Семёновна старалась и злилась на собственную руку.
– Зачем?
– Хочу вас позвать на обед. Если придете. Я поставлю всем места сама. Не чтобы ты салаты резала. Просто чтобы сидела.
Алла посмотрела на Кирилла. Он не вмешивался.
– Мы подумаем.
Свекровь явно ожидала другого ответа, но проглотила обиду.
– Подумайте.
Уже у двери она добавила:
– И Жанну я не звала. Она тут ни при чем, но хватит мне чужими сказками дом украшать.
Алла не удержалась:
– Это уже почти мудрость.
Прасковья Семёновна хмыкнула.
– Не торопись. Я еще учусь.
Она ушла. Кирилл закрыл дверь и тихо спросил:
– Пойдём?
Алла посмотрела на четыре карточки в руке. Эти новые были не такими красивыми, как ее золотая. Но, может, именно поэтому и важными. Не праздник, не показ, не оформление. Неровкая попытка человека, привыкшего командовать, поставить другого на место не у плиты, а за столом.
– Пойдем, – сказала она. – Но если меня попросят подать горячее, подашь ты.
– Договорились.
– И детям сам скажешь, что бабушка извинилась.
– Скажу.
– И себе тоже повтори.
– Повторю.
Она подошла к рабочему столу, взяла свою золотую карточку и поставила рядом с новой, написанной свекровью. Две карточки с одним именем. Одна — от женщины, которая сама себе вернула место. Другая — от семьи, которая наконец начала это место замечать.
Алла провела пальцем по неровным синим буквам и неожиданно улыбнулась. Не победно. Спокойно.
Запасными бывают стулья, бокалы и карточки для лишних гостей. Женщина, которая держит дом, запасной быть не может. Только почему иногда ей приходится самой писать свое имя, чтобы родные наконец это увидели?