Лариса услышала, как хлопнула входная дверь, еще до того, как Лёлька закричала из прихожей счастливым, захлебывающимся голосом, каким говорят только четырнадцатилетние девчонки, когда внутри у них распирает от новостей, требующих немедленного выхода.
— Ма-ам! Мам, ты только глянь! Нет, ты сначала закрой глаза! Закрыла?
Лариса вытерла руки, усмехнулась про себя и вышла в коридор, где Лёлька уже стаскивала кроссовки, прыгая на одной ноге и выставив перед собой растопыренные пальцы. Ногти переливались густым вишневым лаком с едва заметным шиммером, который вспыхивал под лампочкой в прихожей мелкими искрами, а форма была не вульгарно-острой, а мягкой, миндалевидной, удлиняющей и без того изящные пальцы. В салоне явно постарались на совесть, сделали аккуратное наращивание, не перегрузили дизайном. Лариса, подхватив дочь за запястье, принялась разглядывать работу, поворачивая Лёлькину ладонь к свету.
— Ну ничёсе, Лёль, — протянула она одобрительно, отмечая, как радостно загорелись глаза у дочери от этой похвалы, — вот это по-взрослому уже, серьёзно. Покрытие вроде ровное. А то я в том салоне сама не была, девчонки посоветовали. Но кто их знает, как они там с подростками работают.
— Да там такая тётенька клёвая! Она говорит, у меня руки музыкальные, и что грех такие пальцы не украшать! И ещё сказала, что это мой цвет, представляешь? И кутикулу так нежно убрала, я даже не пискнула!
Лёлька тараторила, заваливая мать подробностями, как мастер сначала долго подбирала оттенок, прикладывала к коже выкраски, цокала языком, отметая слишком тёмные или слишком бледные варианты, а потом полтора часа колдовала над каждым ногтем, пока Лёлька смотрела в телефоне какой-то сериал. Лариса слушала, кивала, вставляла короткие «да ты что» и «красота», а сама краем уха улавливала звук работающего телевизора из зала. Там, в сизом полумраке, в своём кресле перед огромной плазмой сидел Вадим. Он смотрел какой-то новостной канал, потому что оттуда доносился бубнёж ведущего про рост цен на коммунальные услуги и про очередные поправки в законодательство. Лариса слишком хорошо знала эту его манеру, муж вроде бы смотрит телевизор, а сам слушает всё, что происходит вокруг. За три года совместной жизни она изучила, как он чуть склоняет голову набок, когда прислушивается, и как замирают его пальцы на пульте.
Впрочем, тогда она не придала этому значения. Подумаешь, ну слышит и слышит, ничего особенного, чай не первый раз Лёлька хвастается какой-нибудь обновкой. Лариса подтолкнула дочь к её комнате, велела переодеться и идти мыть руки перед ужином, а сама вернулась на кухню, где на плите закипал бульон для грибного супа. Вадим любил именно грибной, с перловкой, по своему ещё советскому рецепту, который ему когда-то бабка готовила. Она как раз снимала пену шумовкой, когда услышала тяжёлые шаги за спиной и поняла: началось!
Вадим не просто вошёл на кухню. Он возник в дверном проёме, заполнив его целиком своей массивной фигурой, и какое-то время молча разглядывал Ларисину спину. Она чувствовала этот взгляд лопатками, но не оборачивалась, продолжая сосредоточенно мешать суп, хотя рука уже чуть дрогнула, и несколько капель бульона упали на варочную панель.
— Это чё сейчас было? — спросил он негромко, и от этого почти ленивого тона у Ларисы мурашки пошли по предплечьям. Она терпеть не могла, когда он начинал так вкрадчиво, будто следователь на допросе, который уже знает все ответы и просто ждёт, когда подследственный проколется.
— Ты о чём, Вадим? — она всё-таки повернулась и даже попыталась изобразить лёгкое недоумение.
— Я о том, что твоя дочь только что демонстрировала когти, которые явно стоят не пятьсот рублей. Я правильно понимаю, ты её в салон отправила? На наращивание? В четырнадцать-то лет?
— Вадим, ну а что такого? Сейчас каникулы, пусть девочка порадуется. Все её одноклассницы давно уже ходят с маникюром, половина класса ещё в шестом начали, а я только сейчас разрешила. Это же не криминал, не татуировка на лице. Снимем к сентябрю и дело с концом.
Он прошёл к столу, тяжело опёрся на него обеими руками и уставился на Ларису в упор. Ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и в этот момент она остро пожалела, что не увела его из кухни, куда в любой момент могла зайти Лёлька.
— Дело не в маникюре, Лариса, — произнёс он раздельно, чеканя каждое слово, словно гвозди вколачивал в крышку гроба их семейного спокойствия, — дело в том, что это уже переходит все границы. Ты хоть считаешь, сколько денег уходит на твою дочь? Ты вообще в курсе, что содержание этого ребёнка с каждым годом обходится всё дороже и дороже, а я, знаешь ли, не миллионы зарабатываю?
— А при чём тут твои заработки?
Лариса почувствовала, как у неё начинает звенеть в ушах. Самый первый признак подступающей паники, который она старалась давить в зародыше, но сейчас он прорывался сквозь все заслоны.
— Я работаю, я получаю шестьдесят тысяч. Все эти деньги идут в наш общий бюджет, до копейки. И Сашка, бывший муж, алименты платит тридцать тысяч ежемесячно, ты прекрасно это знаешь. Этих денег с лихвой хватает на все Лёлькины расходы, включая репетитора, одежду и вот этот маникюр тоже.
— Ага, ага, алименты! — Вадим вдруг расхохотался, но смех этот был похожим на кашель простуженной дворняги. — Ты мне эти алименты каждый раз в нос тычешь, как будто это священная корова, которую трогать нельзя! А ты не задумывалась, что мы живём в моей квартире? Что коммуналку я оплачиваю? Что продукты я покупаю? Когда мы в прошлом году в Турцию летали, кто платил за билеты и отель? Тоже твои алименты и твоя зарплата?
— Вадим, прекрати, пожалуйста. Лёлька в своей комнате, она всё слышит.
Лариса попыталась понизить голос, но муж не слушал, его понесло, как несёт гружёный состав под откос, когда отказали тормоза.
— Да пусть слышит! — рявкнул он, резко выпрямляясь и делая шаг в сторону коридора, откуда уже доносился подозрительный шорох. Похоже, Лёлька и правда стояла за дверью и слушала, затаив дыхание. — Пусть знает, что её содержание влетает в копеечку! Репетитор по английскому — раз! Шмотки каждые два месяца новые — два! Косметика, духи какие-то — три! Маникюр этот сраный — четыре! И это я ещё молчу про её телефоны, планшеты, какие-то там курсы рисования, куда она, кстати, так и не доходила до конца!
— Она переросла рисование, это было два года назад! — выкрикнула Лариса, уже не сдерживаясь, потому что несправедливость этих обвинений жгла её изнутри, как кислота разъедает металл. — И вообще, что значит «её содержание»? Она мой ребёнок, Вадим, мой! И я её обеспечиваю, я, понимаешь? Не ты! У неё есть отец, который, между прочим, исправно платит алименты, в отличие от многих других мужиков, которые вообще сваливают в закат и забывают о детях!
— Ах, отец у неё есть!
Лицо Вадима пошло красными пятнами, которые всегда появлялись у него на скулах и шее в минуты крайнего бешенства. Лариса невольно отступила на шаг, упёрлась поясницей в край разделочного стола.
— Замечательный отец, который дочь не видит годами, но зато деньги шлёт исправно! И на эти деньги вы тут жируете, да?! А я, выходит, должен оплачивать всё остальное, пока вы тратите алименты и твою зарплату на вот это вот всё?
Он схватил с подоконника какой-то Лёлькин флакончик. Это был пробник туалетной воды, который Лариса купила дочери в «Л'Этуаль» на прошлой неделе, когда у них была акция, и швырнул его об пол. Стекло брызнуло осколками по кафелю, кухня наполнилась резким, приторным запахом. И в тот же момент из коридора послышался сдавленный всхлип.
— Мама... — голос у Лёльки был тоненький, дрожащий. — Мам, что случилось? Дядь Вадим, вы чего?
— А ну иди сюда, малолетка! — заорал Вадим, и его голос ударил по перепонкам. — Иди сюда, я тебе сейчас объясню, чего! Будешь знать, как из меня верёвки вить вместе с мамашей!
Лёлька, вместо того чтобы подойти, метнулась в свою комнату и захлопнула дверь. Через секунду послышался характерный щелчок. Девочка заперлась изнутри на хлипкую задвижку, которую Лариса сама же и поставила года полтора назад, когда дочь начала стесняться переодеваться при открытых дверях и требовала себе хоть какого-то уединения. Вадим, услышав этот звук, на мгновение замер, а потом лицо его исказилось гримасой такой ярости, что Лариса, не помня себя, бросилась ему наперерез, вцепилась в рукав его домашней футболки и закричала:
— Вадим, не смей! Вадим, успокойся! Она ребёнок, она напугана, не смей к ней приближаться!
Но он уже не слышал её. Он стряхнул Ларису с себя одним движением, как стряхивают прилипшую паутину, и двинулся по коридору к Лёлькиной комнате. Шаги его были тяжёлые, размеренные, шаги человека, который привык всё решать силой и не признавать никаких преград. Лариса бежала за ним, хватала за плечи, за футболку, пыталась повиснуть на нём. Но он был выше и тяжелее почти в два раза, и все её попытки остановить его напоминали трепыхание мотылька, бьющегося в стекло.
— Открой дверь! — он ударил кулаком по двери, и тонкая МДФ-панель загудела, как барабан. — Открой, кому сказал! Ты тут никто, поняла? Ты тут никто, и твоего в этой квартире ничего нет! Все твои шмотки, все твои побрякушки куплены на мои деньги! Ты живёшь в моём доме, ешь мою еду, и будешь делать то, что я скажу, ясно тебе?!
— Не смей с ней так разговаривать! — Лариса визжала, срывая голосовые связки, чувствуя, как в горле что-то саднит и царапается. — Она моя дочь! Если тебя что-то не устраивает, разбирайся со мной, но ребёнка не трогай!
— А я с вами обеими разбираюсь! — Вадим развернулся к ней. — С тобой и с твоей доченькой, которая с каждым годом становится всё больше похожа на шл.ю.ху, и ты её в этом поощряешь! Косметика ей, маникюр, наряды! Ты чего добиваешься, а? Чтоб она в четырнадцать лет уже мужиков привлекала? Чтоб к пятнадцати тебе в подоле принесла? Жди, жди, скоро принесёт, с такими-то когтями и с таким воспитанием!
— Заткнись, — прошептала Лариса. — Заткнись, Вадим, или я за себя не ручаюсь.
— А чё ты мне сделаешь? — он осклабился, демонстрируя жёлтоватые от многолетнего курения зубы, и сделал шаг к ней, нависая всей своей массой. — Вызовешь полицию? Ну вызывай, вызывай! Это моя квартира, между прочим, я здесь прописан, я собственник! А ты здесь кто? Приживалка с довеском!
Из-за двери доносились приглушённые рыдания. Лёлька плакала навзрыд, захлёбываясь слезами. Лариса представила, как дочь сейчас лежит, скрючившись, на своей кровати, сжимая в руках медведя, с которым спала с трёх лет, и как ей страшно и одиноко. И от этого образа её собственная ярость приобрела новый оттенок. Она перестала плакать, перестала кричать, вытерла мокрые щёки рукавом кофты и посмотрела на Вадима в упор.
— Ты закончил? — спросила она спокойно. — Или тебе ещё есть что добавить? Ты назвал мою дочь шл.ю.хой. Ты сказал, что она принесёт в подоле. Ты перепугал ребёнка до истерики. Тебе мало?
— Я сказал то, что думаю! — он уже не орал, но в голосе его всё ещё клокотала злоба, готовая выплеснуться в любую секунду. — И я устал, понимаешь? Устал от того, что ты вечно себе ни в чём не отказываешь! Ты сама-то на себя посмотри! Маникюр каждые три недели — раз! Стрижка, покраска, укладка — два! Шмотки себе покупаешь, духи, кремы какие-то! Кому это надо? Кому ты хочешь нравиться? Мне это всё не надо, я тебя и такую люблю, но ты же всё равно тратишь, тратишь, тратишь, как будто завтра последний день!
— Я трачу свои деньги, Вадим, — повторила Лариса по слогам, как для тугоухих. — Свои, заработанные. И алименты на дочь. Я не была нищей разведёнкой с ребёнком, когда мы поженились. Я сама себя обеспечивала и продолжаю обеспечивать. А то, что я покупаю себе и дочери, это моё личное дело, и спрашивать у тебя разрешения я не собираюсь.
— Ах, твои деньги! — он снова взвился, и лицо его побагровело так, что Лариса всерьёз испугалась, не хватит ли его удар. — А то, что ты живёшь в моей квартире — это ты забыла? А то, что я вас кормлю, одеваю, вожу отдыхать — это тоже не считается? У тебя, наверное, своя бухгалтерия, да? Где ты записываешь только свои доходы, а все мои расходы списываешь?!
Он резко развернулся и снова подскочил к Лёлькиной двери. Лариса не успела его перехватить, Вадим занёс ногу и с размаху ударил в район замка. Дверь затрещала, но выдержала. Только с косяка посыпалась штукатурка и мелкая деревянная стружка. Лёлька взвизгнула за дверью тонко и пронзительно, как раненый зверёк. Вадим ударил снова, уже сильнее, и задвижка жалобно звякнула, но пока держалась.
— Не сметь запираться, дрянь малолетняя! — проревел он, и в его голосе было столько ненависти, что у Ларисы подкосились ноги. — Открывай, или я эту дверь сейчас с петель снесу! Ты в моём доме, поняла? Всё здесь моё! И дверь эта моя и кровать твоя моя! Ты никто, и звать тебя никак!
— Вадим, прекрати! — Лариса бросилась к нему, попыталась оттащить от двери.
Он, не глядя, отмахнулся локтем и попал ей прямо в скулу. В глазах на мгновение вспыхнуло белое, а потом по лицу разлилась боль, и Лариса отшатнулась, прижимая ладонь к ушибленному месту и чувствуя, как под пальцами уже наливается горячий отёк. Вадим этого даже не заметил, он продолжал молотить в дверь, перемежая удары грязными ругательствами, и каждое его слово впечатывалось в сознание, как клеймо.
— Ты её испортила! — кричал он, и слюна летела из его рта, оседая на дверном косяке. — Ты её избаловала! Она думает, что всё в этой жизни достаётся просто так! Что можно только требовать, ничего не давая взамен! А я вам не спонсор, я вам не банкомат, чтобы из меня деньги вытаскивать на всякую хе.рню!
Лариса стояла, привалившись плечом к стене коридора, и смотрела, как её муж, человек, с которым она прожила три года, которому она готовила, стирала, с которым делила постель и планы на будущее, ломает дверь в комнату её дочери и орёт оскорбления. Ей казалось, что всё это происходит не с ней, что она смотрит какой-то дрянной фильм по телевизору, где актёры переигрывают, а режиссёр переборщил с драматизмом, и нужно просто нажать на кнопку пульта, чтобы всё закончилось. Но пульта у неё не было. И кнопки не было. И за дверью плакала её дочь, а муж выбивал эту дверь ногами, и с этим надо было что-то делать, но она не знала, что. Абсолютно не знала.
Где-то через минуту, хотя Ларисе показалось, что прошла целая вечность, Вадим выдохся. Он прекратил пинать дверь, упёрся в неё лбом, тяжело дыша, как загнанный зверь, и постоял так несколько секунд, а потом медленно обернулся к Ларисе. Его лицо всё ещё было красным, но в глазах уже читалось что-то новое. Не раскаяние, нет, скорее усталость, смешанная с упрямством и осознанием того, что он, возможно, перегнул палку. Но признавать это он явно не собирался.
— Всё, — выдохнул он глухо. — Всё, спектакль окончен. Можешь не стоять с таким лицом, будто я вас обеих сейчас убивать буду. Но чтоб я больше этого маникюра не видел. И чтоб завтра же ты села и посчитала, сколько реально уходит денег на вас двоих. А я посмотрю, нужны ли мне такие траты вообще. Может, ну его на фиг, такое счастье?
Он развернулся и ушёл в спальню, тяжело ступая и не оборачиваясь. Через пару минут оттуда донёсся звук включённого телевизора. Вадим включил какой-то спортканал, где шёл повтор футбольного матча, и делал звук погромче. Лариса ещё с минуту стояла неподвижно, прижимая ладонь к горящей скуле и пытаясь осмыслить произошедшее, а потом на негнущихся ногах подошла к Лёлькиной двери и тихонько постучала костяшками пальцев.
— Лёль, открой, — позвала она хрипло. — Солнышко, он ушёл. Открой, пожалуйста. Я одна.
За дверью послышалась возня, потом неуверенные шаги, и щеколда отодвинулась с тихим скрежетом. Лёлька стояла зарёванная, с распухшим носом и красными пятнами на щеках, в мятой футболке и домашних шортах. Вид у неё был такой несчастный, что у Ларисы снова защипало в глазах. Она шагнула в комнату, крепко обняла дочь, прижала к себе так сильно, как только могла. Лёлька, уткнувшись матери в плечо, зашлась новым потоком слёз, на этот раз беззвучных, только плечи вздрагивали, как в лихорадке.
— Мам, он сказал, что я никто, — прошептала она, давясь словами и всхлипами. — Он сказал, что мои ногти — это позор, и что я испорченная, и что я... мам, он правда так думает? Я плохая?
— Ты ни в чём не виновата, слышишь? — Лариса говорила быстро, поглаживая дочь по голове, по вздрагивающей спине, целуя её в висок, куда придётся. — Ты вообще ни при чём. Это у него какие-то свои тараканы в голове, свои проблемы. Ты хорошая, ты самая лучшая девочка на свете, и маникюр у тебя очень красивый, правда. Слышишь? Очень красивый. И ты имеешь право его носить. А то, что он тут устроил — это не твоя вина, поняла?
Они просидели на Лёлькиной кровати, наверное, час, а может, и больше. Лариса рассказывала дочери всякую успокоительную чушь. Про то, что взрослые иногда ссорятся, что Вадим устал на работе, что у него, наверное, давление подскочило, и он сам не понимал, что говорит. Лёлька понемногу затихала, переставала всхлипывать и даже слабо улыбнулась, когда мать пошутила насчёт того, что на месте Вадима она бы тоже разозлилась, увидев счёт за Лёлькин маникюр, и что, мол, в следующий раз надо выбирать салон подешевле и без этих новомодных блёсток, которые стоят как чугунный мост.
Когда Лёлька наконец уснула — прямо в одежде, свернувшись клубочком на своей кровати и всё ещё сжимая в руках несчастного медведя, — Лариса выключила свет, осторожно прикрыла дверь и прошла на кухню. Там всё ещё стоял на плите суп, затянутый плёнкой жира, и резко пахло от разбитого флакончика, осколки которого она так и не убрала. Лариса машинально взяла веник, смела стекло в совок, выбросила в мусорное ведро.
Нужно было решать, что делать дальше. Самый очевидный, самый правильный, самый логичный ответ — уходить. Собирать вещи, будить Лёльку, вызывать такси и ехать хоть куда-нибудь. Хоть на вокзал, хоть в круглосуточную кофейню, только бы не оставаться в этой квартире, где её только что смешали с грязью, а её дочь запугали до полусмерти. Она перебрала в уме все возможные варианты. Родители? У родителей двушка в Орехово-Борисово, где мать, отец, младшая сестра Наташка с двумя детьми, которые спят на двухъярусной кровати. Туда даже на выходные приехать проблема, не говоря уже о том, чтобы заявиться с вещами и с рыдающим подростком. Подруги? У Ларисы были подруги, конечно. Но все они либо жили в съёмных или ипотечных квартирах с мужьями и детьми, либо были девушками одинокими, снимающими студии, куда физически не поместились бы два лишних человека. Снять квартиру? На что? Снять даже самую убогую однушку на окраине Москвы — это тысяч сорок в месяц, плюс залог, плюс комиссия риелтору. И это притом, что у неё на карточке сейчас лежало от силы пятнадцать тысяч до зарплаты, и с алиментов она уже почти всё потратила на Лёлькины летние нужды и на тот самый злосчастный поход в салон.
Она вдруг подумала о своей коллеге, Оксане, которая три года назад ушла от мужа-абьюзера и рассказывала Ларисе за обедом в офисной столовке, как первые две недели ночевала с детьми в кризисном центре для женщин. «Там, знаешь, неплохо, — говорила Оксана, аккуратно размешивая сахар в кофе, — комната на троих, душ, кухня общая, психолог бесплатный. Мы потом уже квартиру нашли, но первые дни было спасение. Главное решиться уйти». Лариса тогда слушала её вполуха, думая, что к ней-то это точно никогда не будет иметь отношения, что у неё всё иначе, что Вадим, конечно, человек сложный, но не такой. А теперь сидела и прикидывала в уме, где находится ближайший кризисный центр и как туда добраться с перепуганным ребёнком посреди ночи.
Но даже эта мысль вызывала в ней тоскливый, почти физический страх. Сорвать Лёльку с места, отвезти в какое-то казённое учреждение, объяснять, почему они там оказались, заполнять бумаги, отвечать на вопросы незнакомых людей. Это казалось неподъёмным, как если бы ей предложили в одиночку поднять шкаф. К тому же Лёлька только-только успокоилась, только-только заснула, и будить её сейчас, среди ночи, везти непонятно куда... Нет, это было выше её сил.
Она сидела на кухне до трёх часов ночи, глядя в одну точку на стене, где у них висела пробковая доска с рецептами и списком покупок, и методично, как компьютерная программа, перебирала варианты, отбрасывая их один за другим. Можно было, конечно, завтра пойти к начальнице, попросить аванс, занять у кого-то денег до зарплаты, но это значило бы влезть в долги. Можно было написать бывшему мужу, Сашке, который жил теперь где-то в Подмосковье со своей новой семьёй, и попросить у него помощи. Но Сашка после развода общался с Ларисой исключительно через бухгалтерию, и его единственной реакцией на любые проблемы было короткое «я алименты плачу, остальное твои трудности». Можно было попытаться поговорить с Вадимом завтра утром, когда он остынет, апеллировать к его совести, напомнить, что он сам когда-то обещал заботиться о них обеих. Но после того, что случилось сегодня, сама мысль о таком разговоре вызывала у Ларисы тошноту.
На столе лежал счёт из салона, который Лёлька принесла вместе с чеком. Лариса развернула бумажку, пробежала глазами по позициям: «Наращивание ногтей — 2800 руб.», «Покрытие гель-лак дизайн — 1500 руб.», «Укрепление — 500 руб.», «Уход за кутикулой — 300 руб.». Итого пять тысяч сто рублей. Немного, на самом деле, для Москвы-то, да ещё с дизайном. Но Вадиму эти пять тысяч, видимо, встали поперёк горла, хотя он за один поход в бар с друзьями оставлял больше. Лариса про это знала, но никогда не попрекала.
Она сложила чек несколько раз, мелким квадратиком, и сунула в карман домашних брюк. Потом встала, вымыла кружку, вытерла стол, поправила пробковую доску, которая покосилась после того, как Вадим задел её плечом, когда бушевал на кухне. Потом прошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. На скуле наливался лиловый синяк, и она машинально приложила к нему мокрое холодное полотенце, хотя понимала, что это уже не поможет. Из зеркала на неё смотрела тридцатидевятилетняя уставшая женщина с припухшими глазами и криво заколотыми волосами. Она не знала эту женщину. Точнее, знала, но не хотела признавать, что это она сама.
Лариса выключила свет в ванной, прошла в коридор, остановилась напротив спальни, где за дверью всё ещё бубнил телевизор. Вадим, судя по всему, уснул, не выключив его. Она постояла так с минуту, прислушиваясь к его храпу, доносившемуся сквозь речитатив футбольного комментатора. Потом прошла в зал, села в кресло, вытянула ноги и закрыла глаза.
Решение пришло само, без вспышки озарения, без драматических внутренних монологов. Просто одна мысль сменила другую, как сменяются картинки в калейдоскопе, и она даже не заметила, в какой момент перестала думать «надо уходить» и начала думать «надо остаться». Точнее, даже не «надо», а «так будет проще». Проще для Лёльки, потому что у неё здесь школа, друзья, привычная обстановка. Проще для самой Ларисы, потому что начинать с нуля в тридцать девять лет с ребёнком-подростком на руках — это такой квест, пройти который у неё сейчас не было ни ресурсов, ни сил, ни желания. Проще для всех, даже для Вадима, который завтра проснётся и будет делать вид, что ничего не случилось, если только она сама не станет раздувать скандал.
Она будет жить дальше. Она потерпит. Придётся поговорить с Лёлькой, объяснить, что маникюр пока рановато. Что Вадим, возможно, в чём-то прав насчёт лишних трат, что надо быть скромнее и осторожнее. Лёлька поплачет, конечно, покричит, скажет, что мать её предала, что она несправедлива. Но потом привыкнет, потому что дети вообще ко многому привыкают, Лариса знала это по себе. Она в детстве тоже привыкала к тому, что отец выпивал и кричал, а мать молчала и терпела, и ничего, выросла же, не сломалась, научилась жить дальше.
За окнами начинало светать, серое июльское утро медленно наползало на московские дворы, обещая душный, влажный день. Лариса поднялась с кресла, размяла затёкшую шею и направилась на кухню ставить чайник. Вадим скоро проснётся, и к его пробуждению должен быть готов завтрак.
Позже она поговорит с дочерью, объяснит, что они погорячились, что четырнадцать лет — это действительно слишком рано для наращенных ногтей, что отчим, возможно, был резок, но по сути-то сказал правильные вещи. Ну, не все, конечно. Лёлька поплачет, покричит, надуется на пару дней, а потом успокоится, купит себе обычный лак и будет красить им ногти на каникулах.
И жизнь потечёт дальше, как текла до этого — размеренно, привычно, по одним и тем же рельсам, изредка вздрагивая на стыках скандалов, но не сходя с маршрута. Потому что сходить-то, в общем, и некуда. Потому что Москва — большой город, но когда у тебя на руках зарплата в шестьдесят тысяч, алименты в тридцать и четырнадцатилетняя дочь с её мечтами о красивой жизни, этот город вдруг сжимается до размеров кризисного центра, куда ты не готова ехать.
Потому что проще перетерпеть. Проще прогнуться. Проще убедить себя в том, что Вадим был прав, если не в форме, так в содержании. И дочь со временем поймёт. Или не поймёт, но простит. Как прощала Лариса свою мать, которая точно так же когда-то сказала ей, одиннадцатилетней, после очередного отцовского загула: «Он просто устаёт, а мы должны быть умнее».
Чайник закипел и со щелчком отключился. Лариса вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и потянулась за кружкой. Завтрак. Потом магазин. Потом разговор с дочерью, которому предстоит стать самым трудным разговором за всё это лето. Но она справится. Она всегда справлялась.