1996 год. Аэропорт Шереметьево-2, рейс из Найроби. Пассажиры выходят в зону прилета. Загорелые дипломаты, усталые челябинцы и шумные туристы заполняют пространство. Но толпа невольно расступается перед одной фигурой. Женщина. Ей сорок лет, но выглядит она на все шестьдесят. Ее кожа дубленая, как старый пергамент, сожженная экваториальным солнцем до черноты.
На ней странное, бесформенное одеяние, напоминающее балахон кочевника, но сшитое из лоскутов советской военной плащ-палатки. Она идет странно: не поднимает ног, а шаркает. Так ходят люди, которые годами носили на щиколотках тяжелые кандалы. Она останавливается посреди зала. Шум аэропорта для нее — как взрывы. Она ищет глазами кого-то. К ней подходит милиционер, молодой сержант.
— Гражданочка, документы.
Она смотрит на него пустыми, выцветшими глазами цвета африканского неба и произносит на ломаном русском языке с гортанным, лающим акцентом:
— Я Елена Тарская. Я умерла пятнадцать лет назад. Пятнадцать лет в аду, в пустыне Сомали, где человека продают дешевле, чем автомат Калашникова.
Это история о советской журналистке, которая уехала в командировку в «социалистический рай», а попала в средневековое рабство. О женщине, которая родила троих детей от своего палача, чтобы не сойти с ума, и о том, как однажды жертва сама взяла в руки нож.
Представьте себе этот запах. Вы должны его почувствовать. Это не просто жара. Это влажная, липкая духота, пропитанная солью Индийского океана, ароматом жареной верблюжатины, дорогих специй и гниющих водорослей. Могадишо начала восьмидесятых еще называли «Белой жемчужиной». Город белых итальянских вилл, широких проспектов и обманчивого спокойствия. Советский Союз вкладывал сюда миллиарды. Мы строили порт, мы строили больницы, мы учили их воевать. Но к 81-му году дружба трещала по швам.
Отель «Джуба» — оазис прохлады. В лобби работают кондиционеры, официанты в белоснежных кителях разносят ледяную воду с лимоном. Елена Тарская, 26 лет, специальный корреспондент агентства печати «Новости», стоит у панорамного окна. Она красива той интеллигентной, строгой красотой, которую любили в советском кино. Высокие скулы, светлые волосы, собранные в тугой пучок. Платье из натурального льна, которое в Москве можно было достать только по блату. В одной руке у нее сигарета, в другой — бокал с джином.
— Лена, ты играешь с огнем.
Голос за спиной принадлежит Виктору Холмскому. По штату — атташе по культуре. По факту — куратор от КГБ. Грузный мужчина с красным лицом, которое постоянно потеет. Елена не оборачивается.
— Я журналист, Виктор. Мне нужен материал, настоящий. Не про надои молока у сомалийских коз и не про дружбу народов. Здесь назревает война. Я чувствую ее кожей. Здесь назревает резня.
Холмский вытирает лысину платком.
— Барре теряет контроль. Кланы грозятся. Север бурлит. Лена, сиди в отеле, пиши про архитектуру. Через неделю борт на Москву, не ищи приключений на свою голову.
Но Елена Тарская была из той породы людей, которых запреты только раззадоривают. Она приехала сюда не переписывать пресс-релизы. Она хотела Пулитцеровскую премию. Или хотя бы пробиться к правде такой, чтобы вся страна ахнула. Она смотрела на океан, не зная, что через 48 часов будет мечтать о глотке этой воды как о величайшем сокровище мира.
Друзья, пока мы не погрузились в этот кошмар, я прошу вас сделать одну простую вещь. Нажмите кнопку «Подписаться» и ударьте по колокольчику. YouTube пессимизирует контент про реальные исторические трагедии, считая их слишком мрачными. Но мы с вами знаем: историю нельзя забывать, какой бы страшной она ни была. Ваша активность помогает этому видео жить. Спасибо.
Вечером того же дня, ресторан отеля. Полумрак. Вращающиеся лопасти вентилятора на потолке отбрасывают бегающие тени, похожие на пауков. За дальним столиком сидит человек, местный. Его зовут Абди. Он фиксер, человек, который решает проблемы или создает их. На нем пестрая рубашка, золотые часы «Ролекс» (скорее всего, подделка) и улыбка, от которой веет холодом. Елена подсаживается к нему.
— Ты обещал мне встречу с полевым командиром, — говорит она тихо, наклоняясь через стол. — С кем-то из оппозиции.
Абди улыбается, обнажая зубы, красные от жевания ката, местного наркотического растения, которое здесь жуют все, от детей до стариков.
— Мадам хочет правды? — Его голос похож на шуршание песка. — Правда стоит дорого.
— У меня есть деньги. Доллары.
При слове «доллары» зрачки Абди расширяются. В 81-м году в Сомали сто долларов можно было купить жизнь семьи или смерть врага.
— Завтра в пять утра джип у черного входа. Никаких камер, только блокнот. Мы поедем в сторону границы с Эфиопией, там есть лагерь беженцев, которые не показывают в новостях. Там вы увидите настоящую Африку.
Она согласилась. Это была ошибка, которую совершают многие европейцы, опьяненные собственной неприкосновенностью. Тарская верила в свой красный паспорт с гербом СССР, она думала, что он — щит. Она не понимала, что в пустыне, где закон — это ствол автомата, дипломатический паспорт годится только на самокрутку.
Пять утра. Город еще спит, окутанный серым маревом. Лендровер без номеров мчится по разбитой дороге прочь от Могадишо. За рулем молчаливый водитель с глубоким шрамом через всю щеку. Рядом — Абди, жующий свой вечный кат. Елена на заднем сиденье. Чем дальше они отдалялись от столицы, тем сильнее менялся пейзаж. Белые виллы сменились глиняными мазанками, затем лачугами из картона и жести, а потом осталась только пустыня. Красная мертвая земля, поросшая колючим кустарником. Жара нарастала с каждой минутой.
К полудню температура в машине поднялась до сорока градусов. Кондиционера не было. Пыль просачивалась сквозь закрытые окна, оседала на зубах, забивала нос.
— Долго еще? — спросила Елена.
Ей стало не по себе. Интуиция — это самое древнее чувство, которое спасало наших предков от хищников, начало бить тревогу.
— Скоро, мадам, скоро, — обернулся Абди. И глаза его были стеклянными от наркотика. — Там вас очень ждут.
Они свернули с асфальта на грунтовку, машину начало трясти, и вдруг — резкий удар по тормозам. Елена ударилась лицом о переднее сиденье.
— Что случилось?
Дорогу перегораживало поваленное дерево. Классическая примитивная ловушка. Водитель что-то крикнул на сомалийском, и тут же лобовое стекло брызнуло осколками внутрь салона. Елена закричала, инстинктивно закрывая голову руками. Водитель обмяк. Его голова упала на руль, включив протяжный монотонный сигнал клаксона. Двери машины распахнулись. Сильные жесткие руки выволокли Елену наружу. Жара ударила как молот. Она упала в горячую пыль. Подняла голову и увидела их.
Пять человек. Оборванные, тощие, жилистые. На ногах сандалии из автомобильных покрышек. В руках старые потертые АК-47. Их лица были замотаны тканью, видны только глаза. Глаза охотников, загнавших дичь. Абди вышел из машины спокойно. Он не испугался. Он подошел к высокому боевику и обнял его.
— Я привез, — сказал он на английском, специально, чтобы Елена поняла.
Тарская почувствовала, как внутри все леденеет. Нет страха. Только осознание собственной глупости. Ее не похитили случайно. Ее везли на заказ.
Следующие трое суток слились в единый кошмарный калейдоскоп. Елену везли. Сначала в кузове грузовика, под брезентом, где пахло бензином и верблюжьим пометом. Потом — на верблюде. Ей не давали пить. Ей не давали говорить. Когда она пыталась спросить, куда ее везут, ее ударили прикладом в плечо. Небольно, но унизительно. Как бьют скотину, чтобы она шла в загон. Повязку с глаз сняли только тогда, когда караван остановился.
Это был укрепленный лагерь посреди скалистого плато. Глинобитные дома, высокие заборы из колючего кустарника, вышки с пулеметами. Это была территория, где не действовали законы XX века. Это было феодальное княжество полевого командира. Елену толкнули в центр площади. Вокруг собрались люди. Женщины в черных хиджабах, дети с раздутыми животами, мужчины с оружием. Они смотрели на нее не с ненавистью, а с любопытством. Белая женщина. Трофей. Диковинка.
Из большого дома вышел он. Человек, который станет ее кошмаром, ее хозяином, а потом — отцом ее детей. Его звали Горад. На вид ему было около сорока, высокий, статный, с кожей цвета черного дерева. Он не был похож на оборванцев, захвативших машину. Чистая белая роба, дорогая куфия, ухоженная борода. Он выглядел как принц из восточной сказки, если бы не глаза. В них была абсолютная, бездонная жестокость человека, который привык распоряжаться чужими жизнями росчерком пальца.
Он подошел к Елене, взял ее за подбородок двумя пальцами, поворачивая лицо к свету, словно осматривал лошадь на базаре.
— Русская, — произнес он утвердительно. Голос был низким, рокочущим. — Коммунистка. Безбожница.
Елена попыталась выпрямиться. Гордость советского человека еще была в ней.
— Я гражданка Советского Союза, я журналист. Вы совершаете международное преступление. Требую немедленно связаться с посольством.
Толпа затихла. Горад рассмеялся. Это был страшный смех, тихий и снисходительный.
— Посольство? — Он наклонился к ее уху. — Посольство в Могадишо. А здесь моя земля. Здесь я закон. Здесь я бог.
Он щелкнул пальцами. Двое охранников схватили Елену за руки. Третий подошел с тяжелой ржавой цепью.
— Нет! — закричала она, дергаясь. — Не смейте!
Холодный металл обжег лодыжку. Раздался лязг. Молот ударил по заклепке. Елена упала на колени. Она дернула ногой. Цепь натянулась. Второй конец цепи был прикован к огромному валуну, врытому в землю посреди двора. Горад посмотрел на нее сверху вниз.
— Твой дом теперь здесь. Твоя жизнь теперь принадлежит мне. Забудь своих. Теперь ты — Амаль. Надежда. Надежда на то, что я сохраню тебе жизнь, если будешь послушной.
Он развернулся и ушел. Елена осталась одна. Сидя в пыли под палящим солнцем, прикованная как собака. Она смотрела на свою ногу, прихваченную грубым железом. Ее мозг отказывался верить в происходящее. Это сон. Это дурацкий розыгрыш. Сейчас выйдет Виктор Холмский и скажет, что это учение по гражданской обороне. Но никто не вышел. Солнце начало садиться, окрашивая пустыню в цвет крови. Наступила первая ночь, холодная, пронизывающая до костей. Истина медленно доходила до сознания.
Елена Тарская, успешная журналистка, любимица редакции, впервые заплакала. Не от жалости к себе, а от ужаса перед реальностью, которая открылась перед ней. Она не знала, что этот этап станет ее спутником на следующие три года.
Вы когда-нибудь носили обувь, которая натирает? Вспомните это чувство. А теперь представьте, что вместо кожи — железо. И снять его нельзя. Через месяц железо становится частью тела. Кожа под кандалом гниет, потом грубеет, превращаясь в роговую мозоль. Гной смешивается с пылью. Боль становится фоновым шумом, как шум ветра. Елена Тарская перестала быть Еленой. Она стала существом.
Ее день выглядел так. Утром ей давали лепешку, жесткую как подошва. Днем она пряталась в тени валуна, экономя влагу в организме. Вечером ей давали воду. Теплую, мутную воду из колодцев, в которой плавали личинки. Она не была одна. К ней приходили женщины клана. Они не жалели ее. В их мире слабость — это грех. Белая женщина, которая когда-то ходила в шелках, теперь валялась в их пыли. Это доставляло им извращенное удовольствие. Дети кидали в нее камни. Сначала она кричала на них. Потом просто закрывала голову руками.
— Эй, Амаль! Кричали они, смеясь. — Станцуй!
Однажды она попыталась сбежать. Это было глупо. Ночью она нашла острый камень и часами, до крови сбивая пальцы, пыталась разбить замок. Утром пришел Горад. Он не кричал. Он не бил. Он просто посмотрел на истерзанный замок. Потом на ее окровавленные руки.
— Ты тратишь силы не туда, — сказал он спокойно. — Воды сегодня не будет. И завтра тоже.
Два дня без воды в сомалийской пустыне — это пытка, сравнимая со средневековой дыбой. Язык распухает так, что не помещается во рту. Кровь густеет. Галлюцинации становятся ярче реальности. На исходе второго дня Елена видела перед собой ледяной графин из отеля «Джуба». Она ползла к нему, лила горячий песок в рот и потеряла сознание.
Очнулась она от того, что кто-то вливал ей в рот воду по капле. Это был Горад.
— Жить хочешь? — спросил он.
Она кивнула. Впервые она не требовала свободы. Она просила жизни. Это был момент, когда Елена Тарская умерла окончательно. Родилась Амаль. Друзья-психологи называют это стокгольмским синдромом, но здесь все сложнее. Это не симпатия к агрессору. Это регресс психики до состояния ребенка. Когда твоя жизнь полностью зависит от хозяина, ты начинаешь искать в его глазах одобрения, чтобы просто не умереть. Поставьте лайки, если понимаете, о какой бездне я говорю.
Перемены начались внезапно. Утром к ней пришли не с лепешкой, а с ключом. Щелчок. Кандалы упали. Елена не смогла встать. Мышцы забыли, как держать вес без лишних трех килограммов железа. Ее подняли двое слуг, отвели в дом. Впервые за год она оказалась под крышей, в прохладе, в полумраке. Ее мыли долго. Грубыми мочалками сдирали слой грязи, который стал второй кожей. Ее стригли, свалявшиеся волосы натерли благовониями. Она смотрела на свое отражение в бронзовом зеркале и не узнавала себя. Из зеркала на нее смотрел скелет, обтянутый темной кожей. Глаза запали, скулы торчали как лезвия, но она была чистой.
— Зачем? — спросила она служанку на ломаном сомалийском. Она уже начала понимать язык.
Служанка отвела глаза.
— Хозяин приказал. Сегодня праздник.
Елену одели не в лохмотья, а в традиционное сомалийское платье, дирак. Легкое, полупрозрачное, расшитое золотыми нитями. На шею повесили тяжелое золотое ожерелье. Контраст был чудовищным: роскошь и истощенное тело узницы. Ее привели в главную комнату. На коврах сидел Горад. Перед ним стояли блюда с мясом, фруктами, рисом.
— Садись. — Он указал на подушку рядом с собой.
Елена села. Запах еды кружил голову. Хотелось наброситься на мясо, рвать его руками, но страх был сильнее голода.
— Ты прошла испытание, — Горад взял кусок баранины, протянул ей. — Ты выжила. Слабые умирают в первый месяц. Ты сильная. У тебя хорошая порода.
Елена взяла мясо дрожащей рукой.
— Что вы хотите от меня?
Горад улыбнулся.
— Мои жены рожают мне слабых сыновей или дочерей. Мне нужна новая кровь. Кровь севера. Ты станешь моей женой.
Вилка выпала из рук Елены.
— Нет. Я не могу. У меня есть муж в Москве.
— В Москве? — Горад рассмеялся. — Москвы нет. Есть только здесь и сейчас. Ты принадлежишь мне по праву войны. Если откажешься, вернешься на цепь. Навсегда. Выбирай.
Представьте этот выбор. Это не выбор между «да» и «нет». Это выбор между медленной мучительной смертью в собственном котле под солнцем и жизнью в качестве наложницы. Моральные принципы цивилизованного мира здесь не работали. Инстинкт самосохранения закричал громче гордости. Елена опустила голову.
— Я согласна.
Свадьбы не было. Была брачная ночь. Имам прочитал молитву, не глядя на невесту. Для него это было нормой. Пленница принимает ислам и входит в семью. Вечером ее отвели в спальню Горада. Здесь пахло мускусом и дорогим табаком. На полу лежали шкуры леопардов. Горад вошел, сбросил халат. На его теле было множество шрамов. Карта его войн. Елена забилась в угол кровати, прижав колени к груди. Она дрожала.
— Не бойся, — сказал он, подходя к ней. — Я не сделаю тебе больно, если ты не будешь сопротивляться.
То, что произошло дальше, нельзя описать словами «любовь» или «страсть». Это было присвоение. Механическое, властное утверждение права собственности. Елена не кричала. Она смотрела в потолок, где ползала маленькая ящерица-геккон. Она считала пятнышки на ее спине. Раз, два, три... Отключила сознание. Ее тело было здесь. На шелковых простынях, под тяжелым телом чужого мужчины. А ее душа улетела далеко. В заснеженную Москву. На кухню, где мама печет пироги с капустой. Это диссоциация. Единственный способ психики не разорваться в клочья.
Когда все закончилось, Горад отвернулся и мгновенно уснул. Елена лежала без сна, глядя в темноту. Она чувствовала себя грязной. Грязнее, чем когда сидела в яме. Но она была жива. И в голове билась одна мысль: «Я выживу. Я запомню каждую деталь. И однажды я напишу об этом репортаж. Даже если писать придется собственной кровью».
Статус жены изменил всё. Теперь ее не били, ее кормили. Ей разрешали гулять по лагерю, но не выходить за периметр. Охрана следила за ней, но уже не так пристально. Местные женщины перестали плевать в ее сторону. Теперь в их взглядах читалась зависть и страх. Она стала любимой женой вождя. Но настоящая цепь, которая оказалась крепче железной, появилась через год. Елена почувствовала тошноту, знакомые симптомы. Беременность. Ужас смешался с надеждой. Ребенок от насильника. Ребенок от врага. Но это был ее ребенок. В этом аду не было ничего родного, кроме него. Внутри нее теплилась жизнь.
Роды принимала старая бабка-повитуха, без обезболивающего, на грязных циновках. Елена выла от боли, кусая губы в кровь. Когда раздался детский крик, Горад вошел в комнату.
— Сын! — провозгласил он, подняв окровавленный комок к небу. — Его будут звать Ахмед.
Елена протянула руки.
— Дай мне его.
Ей положили ребенка на грудь. Она посмотрела в его лицо. Смуглая кожа, черные волосы. Но глаза... Глаза были голубыми. Глаза Елены. В этот момент она поняла, что ловушка захлопнулась. Она могла бы попытаться сбежать одна, рискнуть жизнью. Но с младенцем на руках через пустыню? Невозможно. Ребенок стал ее якорем, ее тюремщиком, ее единственной любовью.
Горад был счастлив. Он одаривал Елену золотом, привозил ей книги на английском языке, украденные у кого-то или купленные на черном рынке. Он начал разговаривать с ней не как с вещью, а как с советником.
— Русские умные, — говорил он, качая сына. — Ты научишь его языку. Ты расскажешь ему про танки и самолеты. Он станет великим генералом.
Елена кивала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она начала играть свою роль. Роль покорной жены, мудрой советницы. Она усыпляла его бдительность. День за днем. Год за годом.
Вдали слышен гул несуществующих самолетов. Елена замирает во дворе, глядя в небо. Это советский транспортник Ан-12. Он летит высоко, недосягаемый.
— Не смотри туда, Амаль, — голос Горада за спиной. — Твоего мира больше нет. Там война, а здесь мы имеем покой.
Он обнимает ее за талию. Елена не отстраняется, она кладет голову ему на плечо.
— Да, муж мой, — говорит она.
А в глазах — холодная, расчетливая ненависть. Она научилась ждать. Хорошо.
Мы перематываем пленку вперед. Прошло десятилетие. Мир изменился. Советского Союза больше нет, но Елена об этом даже не знает. Зато она знает другое: как разобрать автомат Калашникова за 30 секунд и как спрятать ненависть так глубоко, что ее не найдет даже самый подозрительный палач.
12 лет. Елене 38. Но вы бы дали ей 50. Ее лицо — карта пустыни, изрезанное морщинами. Ее руки — руки чернокожей работницы. Но в ее осанке появилось что-то пугающее. Это осанка хищника, который затаился в высокой траве. Глиняная хижина. Внутри душно, пахнет дымом. На полу сидят трое детей. Ахмеду 11. Высокий, жилистый, копирует отца, но со светлыми глазами матери. Лайле 9 лет, тихая, пугливая. Амару 5. Елена чертит прутиком на земляном полу буквы.
— А, Б, В... Произноси шепотом.
Дети повторяют. Для них это тайный язык, язык матери, язык магии.
— Мама, что такое снег? — спрашивает Лайла на сомалийском.
Елена замирает. Как объяснить ребенку, выросшему при плюс сорока, что такое замерзшая вода, падающая с неба?
— Это как песок, только белый и холодный, как вода в кувшине утром. И когда он падает, становится тихо-тихо. В мире нет войны, когда идет снег.
В дверном проеме появляется тень. Дети мгновенно замолкают, стирают буквы ногами. Рефлекс. Входит Горад. Он постарел, его борода поседела, на лице — шрам от ожога. Он хромает сильнее. Война больше не приносит богатство. Война теперь забирает последнее.
— Опять твои сказки, — он сплевывает на пол. — Лучше бы учила их чистить оружие. Американцы высадились в городе, неверные хотят забрать нашу землю.
Елена встает, опускает глаза.
— Они знают, как обращаться с ножом, муж мой.
— Ножа мало! — рявкает Горад. — Ахмед, иди сюда.
Мальчик встает. Он боится отца, но старается не показывать этого. Горад кладет тяжелую руку на плечо сына.
— Тебе 11. В твои годы я уже убил первого врага. Завтра ты поедешь со мной в рейд. Нам нужны патроны, нам нужна еда. Ты станешь мужчиной.
Сердце Елены пропускает удар. Вот оно. Того, чего она боялась больше смерти.
— Он еще ребенок, Горад, — тихо говорит она.
— Он солдат! — орет Горад, ударяя кулаком по стене. — У нас нет детей. У нас есть воины или трупы. Выбирай, кто он.
В 90-е годы в Сомали каждый четвертый боевик был младше 15 лет. Детям давали наркотик, кат, давали автомат, который был тяжелее их самих, и отправляли умирать. Елена понимала: если Ахмед поедет завтра, он вернется либо убийцей, либо в саване, или не вернется вовсе.
Ночь. Лагерь спит тревожным сном. Где-то далеко слышны раскаты артиллерии. Фронт приближается. Елена не спит. Она сидит в углу, перебирая мешок с зерном. Но она не перебирает его, она прячет туда вещи. Нож, заточенный кусок рессоры, обмотанный тряпкой, флягу с водой. И самое главное — маленький, ржавый компас. Она украла его три года назад у убитого миротворца, которого привезли в лагерь мародеры.
К ней подходит Ахмед, неслышно, как кошка.
— Мама, — шепчет он. — Я не хочу убивать.
Елена обнимает сына, она чувствует, как дрожат его худые плечи. Впервые за 12 лет она говорит с ним не как рабыня, а как мать.
— Ты не будешь убивать. И мы не останемся здесь.
— Отец убьет нас, если мы убежим. Пустыня убьет нас.
— Пустыня — наш друг, если знать, куда идти. — Она показывает ему компас. — Слушай меня внимательно, сынок. Завтра перед рассветом, когда охрана будет жевать кат и спать, начнется Сахар. Я это устрою. Ты берешь с собой братьев и бежишь к старому русскому фризу. Ждете меня там. Ни звука, ни шагу назад.
— А ты?
— А я должна попрощаться с твоим отцом.
В ее глазах нет слез, только леденящая решимость. Она планировала это годами, она копила ненависть по капле, и теперь чаша переполнилась.
Следующий вечер. Горад устраивает сбор старейшин и бойцов перед рейдом. В центре лагеря горит костер, жарят последнюю козу. Мужчины жуют кат — пучки зеленых листьев, которые вызывают эйфорию и отбивают чувство страха. Елена разносит чай. В чайнике не просто заварка. Неделю назад она нашла в пустыне куст дурмана. Она выварила корни два дня, пока Горад был в отъезде. Получился густой горький экстракт. Она знает дозировку. Убить не убьет. Но свалит с ног и затуманит разум так, что они не отличат человека от дерева.
— Пейте, воины, — говорит она низко, кланяясь. — Пусть Аллах дарует вам силу и удачу.
Горад смотрит на нее подозрительно.
— Ты сегодня добрая, Амаль.
— Я просто хочу, чтобы мой сын вернулся живым. А его жизнь зависит от твоей силы.
Лесть. Самое мощное оружие женщины в мире мужчин. Горад ухмыляется и залпом выпивает пиалу. Остальные следуют его примеру. Проходит час. Разговоры становятся вялыми. Смех превращается в бессмысленное хихиканье. Глаза боевиков стекленеют. Кто-то валится набок прямо у костра. Наркотик действует. Горад сидит, раскачиваясь.
— Что-то жарко... — бормочет он, пытаясь расстегнуть ворот. — Амаль, воды...
Елена стоит в тени. Она смотрит на него. 15 лет. 15 лет унижений, насилия, страха. 15 лет жизни в качестве вещи. Она подходит к нему. В руке у нее тот самый заточенный кусок рессоры.
— Воды нет, Горад, — говорит она по-русски.
Впервые за годы она говорит громко, своим настоящим голосом. Он не понимает слов, но он слышит интонацию. Он пытается встать, хватается за автомат, но руки не слушаются. Автомат падает в песок.
— Ты... Ведьма... — хрипит он на сомалийском.
Елена наклоняется к нему. Их лица в сантиметрах друг от друга.
— Я не ведьма. Я Елена Тарская, журналист. И мой репортаж заканчивается сегодня.
Она не убивает его. Смерть была бы слишком легким выходом. И слишком громким. Выстрел или крик могли разбудить тех, кто еще стоял на постах. Она делает другое. Она берет веревку и связывает ему руки и ноги. Быстро, профессионально. Она видела, как он это делал сотни раз. Затем она запихивает ему в рот кляп — кусок его собственной дорогой куфии. Он смотрит на нее выпученными от ужаса и наркотика глазами. Он понимает. Она оставляет его здесь, связанного, беспомощного. Утром придут гиены, или враги, или солнце.
— Прощай, — она плюет ему в лицо.
Она разворачивается и бежит к хижине.
— Ахмед, Лейла, Омар, быстро!
Дети уже готовы. Они испуганы, но собраны. Они ныряют в дыру в заборе, которую Ахмед расшатывал последние три дня. Пустыня встречает их холодной ночной тишиной. Они бегут. Елена несет на руках пятилетнего Омара. Ахмед тащит Лайлу за руку. Песок вязкий, ноги проваливаются. Дыхание с хрипом вырывается из груди. У них есть фора. Три, может быть, четыре часа до рассвета. И нужно пройти 20 километров до шоссе, по которому патрулируют войска ООН. 20 километров по территории, кишащей минами, шайками и патрулями других банд.
Час бега. Дети начинают уставать. Лайла плачет.
— Тихо! — шипит Елена. — Кто заплачет, тот умрет.
Вдруг вдали, со стороны лагеря, взлетает сигнальная ракета. Красная звезда в черном небе. Кто-то проснулся. Или Горад смог освободиться.
— Они идут за нами, — голос Ахмеда дрожит.
— Бежим! — кричит Елена.
Теперь это не побег. Это гонка. В тишине ночи слышен рев мотора. Это джип, «техничка» с пулеметом. Они ищут их. Фары шарят по пустыне, выхватывая крутые барханы. Елена видит овраг.
— Вниз, живей!
Они скатываются в каменистую расщелину, сдирая кожу. Свет фар проносится прямо над их головами. Слышны голоса.
— Ищите следы, она не могла уйти далеко.
Елена прижимает детей к себе, закрывая им рты ладонями. Она чувствует, как колотится сердце Омара, как у пойманной птички. Она достает нож. Она смотрит на детей. Страшная мысль проносится в голове: «Если нас найдут, я не отдам их живыми. Я не позволю им стать тем, чем стала я».
Джип останавливается. Слышны шаги сапог по камням. Ближе. Еще ближе. Тень охранника падает на край оврага. Он держит автомат наготове. Елена сжимает рукоять ножа так, что белеют костяшки. Она готовится к последнему прыжку. А враг — ночь. Тень охранника нависает над ними. Он что-то заметил. Какой-то блеск, движение, запах страха. Он делает шаг вниз. Камни сыплются под его сапогами, ударяясь о дно оврага с грохотом, который кажется Елене артиллерийской канонадой.
Она видит его лицо. Это не случайный наемник. Это Фарох, племянник Горада. Мальчишка, которого она когда-то лечила от лихорадки. Фарох щурится, вглядываясь в темноту расщелины. Дуло его автомата смотрит прямо в грудь Ахмеда.
— Кто здесь?! — кричит он.
У Елены нет выбора. Нет времени на моральные терзания, нет времени на воспоминания. Есть только инстинкт волчицы. Она оставляет Омара на земле. Медленно, как змея, выпрямляется из тени за спиной Фароха, пока он смотрит на детей. Ее рука сжимает маленький нож. Рывок.
Это не кино. Здесь нет красивых ударов и пафосных фраз. Это грязная, неуклюжая, отчаянная возня. Елена прыгает ему на спину, вцепляясь ногами в торс, и вонзает лезвие в шею. Они падают вместе. Елена сверху. Фарох бьется в конвульсиях, его руки скребут землю, пытаясь достать ее. Но жизнь уже вытекает из него толчками, заливая руки Елены горячей, липкой жидкостью. Ахмед смотрит на это. Его глаза широко раскрыты. Он видит не маму, он видит убийцу.
Елена поднимается, она вся в крови. Она вытирает руки о свою одежду, хватает автомат убитого и вешает его на плечо. Он тяжелый, непривычный, но теперь это их гарантия.
— Вставайте. — Ее голос звучит чужим, металлическим. — Не смотреть на него, смотреть на меня. Вперед.
Солнце взошло через два часа. И оно было не ласковым утренним светилом. Это был белый раскаленный диск, который ненавидел все живое. Они шли, сначала быстро, потом медленнее. К полудню бег превратился в шарканье. Вода во фляге нагрелась так, что обжигала губы. Елена давала пить только детям, по глотку. Себе — только смочить язык. Ее губы потрескались, язык распух. Вокруг ничего. Только рыжие камни, сухие колючки и дрожащий горизонт, который обманывает зрение.
Амар начал отставать.
— Мама, я не могу, у меня ножки болят.
Елена посмотрела на его ступни. Сандалии стерлись. Пятки были сбиты в кровь. Она взяла его на руки. Пять лет, 15 килограммов. В обычном состоянии — пушинка. Сейчас — свинцовая плита.
— Терпи, маленький, скоро придем. Там есть река, там много воды, холодной, вкусной.
К вечеру у Лайлы начался бред. Она видела отца. Она кричала, просила прощения, падала на колени.
— Нет, папа, не бей, я выучила урок!
Елена тащила ее буквально за руку, за шиворот платья.
— Идея! Иначе останешься здесь кормить стервятников!
Она была жестокой. Она должна была быть жестокой. Жалость убила бы их всех. Вода кончилась. Они лежали в тени одинокой акации. Силы таяли. Ахмед сидел с автоматом на коленях. Он смотрел на горизонт.
— Мама, — тихо сказал он. — Там машина.
Елена с трудом открыла глаза. Галлюцинация? Нет. Точка. Белый блик. Она приближалась. Это мог быть кто угодно. Бандиты, работорговцы, люди Горада или патруль. Шанс один на миллион. Машина приближалась. Это был старый пикап «Тойота». В кузове сидели люди с оружием. Не миротворцы, местные. Елена поняла. Это конец. Они не дошли всего 10 километров до границы с Кенией.
Она посмотрела на автомат в руках сына. В магазине оставалось, может быть, 10 патронов.
— Ахмед, — сказала она. — Если они остановятся, ты знаешь, что делать. Не даем забрать сестру.
Пикап затормозил в ста метрах. Из него выпрыгнули трое. Они кричали что-то, махали руками. Елена поднялась из последних сил. Она закрыла собой детей. Она выхватила автомат у сына. Она навела ствол на людей.
— Назад! — закричала она на сомалийском. — Я убью вас! Уходите!
Один из мужчин поднял руки. На нем была белая накидка поверх камуфляжа.
— Спокойно, сестра! — крикнул он. — Мы не бандиты. Мы из «Врачей без границ». Мы везем лекарства в Долло!
Елена не опустила ствол. Она не верила. Пока мужчина медленно подошел к машине и указал на дверь. Под слоем грязи проступал красный логотип. Человечек, перечеркнутый линией. Médecins Sans Frontières. Сила покинула ее мгновенно. Автомат выпал из рук. Ноги подогнулись. Она упала в песок, и последнее, что она увидела, — бегущие к ней люди с носилками. Темнота.
Мы вернулись к началу. Самолет коснулся взлетной полосы. Серый мокрый снег бил в иллюминаторы. Елена смотрела на этот снег и не чувствовала радости. 15 лет она мечтала об этом моменте. Она представляла, как выйдет из самолета, как вдохнет морозный воздух, как упадет на колени и поцелует асфальт. Но реальность была другой.
Она вышла в зал прилета. На ней была куртка, которую ей дали в гуманитарной миссии. Рядом жались друг к другу дети, которые смотрели на этот серый мир с ужасом. Они никогда не видели столько белых людей. Они мерзли. Никто не встречал их с цветами. Никаких камер, никаких коллег из редакции. Ее встретили двое в штатском.
— Гражданка Тарская? — сухо спросил один из них. — Пройдемте.
— Куда? Я домой хочу. К мужу.
— Разберемся. Пройдемте.
Кабинет. Здание аэропорта. Лампа гудит, чай стынет. Следователь ФСБ, молодой циничный парень, листал ее дело.
— Значит, говорите, в плену были 15 лет?
— Да.
— А почему не погибли? Все погибли, а вы нет. Сотрудничали?
Елена смотрела на него пустыми глазами.
— Я выживала.
— А детишки? — Он кивнул на дверь, за которой сидели Ахмед, Лайла и Амар. — Чьи будут?
— Мои.
— А отец кто?
— Полевой командир Горад.
— Тот самый, который наших геологов расстрелял в 83-м?
Удар под дых. Она не знала про геологов.
— Я... Я не знала. Он насиловал меня.
— Насиловал, говорите. Троих детей родили. Выглядит как добровольное сожительство с врагом. Гражданка Тарская, предательством попахивает.
Она не выдержала. Она встала, опрокинув стул.
— Предательство? Вы бросили меня там! Ваше посольство сбежало первым рейсом! Но вы забыли про меня! Я ела землю, чтобы выжить. Я убивала, чтобы спасти этих детей. А вы смеете меня судить, сидя в теплом кресле?!
Следователь замолчал. Он увидел ее глаза. Глаза существа, которое вернулось с того света. Он понял: она может убить его прямо сейчас, голыми руками. И даже пульс у нее не участится.
— Ладно, — буркнул он. — Идите. Но подписку о невыезде дадите.
Выйдя из аэропорта, она нашла телефон-автомат. Дрожащими пальцами путаясь с монетами, которые ей дали врачи без границ, она набрала номер. Номер, который повторяла как молитву 575 ночей. Гудки. Длинные, тоскливые. Щелчок.
— Алло? — Женский голос. Молодой, звонкий.
Елена замерла.
— Позовите Андрея.
— Андрюш, тебя какая-то женщина.
Шаги. Знакомый до боли голос, только чуть более хриплый, усталый.
— Да? Кто это?
— Андрей, это я. Лена.
Тишина. Мертвая тишина, в которой слышно, как падает снег.
— Лена?.. — Его голос дрогнул. — Какая Лена? Лена умерла 15 лет назад. Мы и поминки справили, и памятник поставили.
— Я жива, Андрей. Я вернулась. Я в Шереметьево.
Пауза затянулась. Елена ждала крика радости, слез, слов любви.
— Лена... — Голос Андрея стал холодным, отстраненным. — Послушай, прошло столько времени. У меня другая семья, новые дети, жена беременна третьим. Ты не можешь просто так свалиться. Ты мертва, понимаешь? По документам ты мертва.
— Андрей, мне некуда идти...
— Прости, я не могу. Не звони сюда больше.
Гудки. Елена медленно опустила трубку. Она стояла в телефонной будке, обдуваемая ледяным ветром. Вокруг была Москва 90-х. Реклама, ларьки, грязный снег, «Мерседесы» и нищие. Чужой, хищный город. Она посмотрела на своих детей. Они стояли кучкой, прижавшись друг к другу и дрожа от холода. Ахмед держал за руку маленького Амара. Они — единственные, что у нее осталось. И ее племя.
Елена вытерла слезу, единственную, которая успела скатиться. Она выпрямилась. Расправила плечи, став снова той самой волчицей, которая прошла пустыню.
— Пойдемте, — сказала она детям на сомалийском. — Мы найдем ночлег. Мы выжили там, мы выживем и здесь.
Елена Тарская так и не смогла вернуть себе прошлую жизнь. Квартиру ей не вернули. Редакция не выплатила компенсацию. Государство годами отказывалось признавать ее детей гражданами, требуя справки от отца-террориста. Они жили в общежитии в Подмосковье. Елена работала уборщицей, фасовщицей, нянечкой. Она бралась за любую работу, чтобы прокормить своих волчат.
Ахмед не стал генералом, как хотел его отец. Он стал хирургом. Он спасает жизни в московской больнице. Лейла вышла замуж, у нее трое детей. Амар стал переводчиком. Они никогда не ездили в Сомали.
— Вы спрашиваете, жалею ли я? — говорит она. — Я провела в аду 15 лет. Я потеряла молодость, красоту, мужа, карьеру. Но каждый раз, когда мы садимся за стол всей семьей, я смотрю на своих внуков и думаю: если бы я не прошла через этот ад, этих людей не было бы на свете. Бог пишет криво, но сильно.