На бумажном билете буква "ё" опять вышла кривой: Карасевка, без двух точек, будто деревню в кассе тоже решили упростить. Николай Семёнович провёл большим пальцем по свежей синей полосе, где стояло время отправления, 19:40, и не сразу убрал руку от окошка.
— Один? — спросила Зоя Павловна.
Она знала ответ. Просто в этот раз спросила не кассовым голосом, а своим, усталым, с хрипотцой от сквозняка.
За спиной у Николая Семёновича пахло мокрыми куртками, беляшами и дешёвым лимонным средством, которым уборщица трет кафель только посередине зала. У табло мигал рейс на Карасёвку. Последняя неделя. Дальше в расписании вместо автобуса обещали "заявочный транспорт".
Так было напечатано на объявлении у входа: аккуратно, без злости, даже с заботливым телефоном горячей линии.
— Два, — сказал Николай Семёнович.
Зоя Павловна положила ладонь на кнопку кассы и не нажала.
— Николаич.
— Что?
— Она не приедет.
Он поднял глаза. В кассовом стекле отражалась его шапка, влажная по краю, и Зоино лицо, которое за двадцать лет стало частью автовокзала сильнее, чем расписание. Она могла не смотреть на часы, чтобы знать, когда водитель Бородин пойдёт курить, когда студентки сядут на подоконник, когда бабушка с рынка попросит пустить её в туалет без билета.
И она, конечно, знала, для кого Николай Семёнович покупал второй билет.
— Ты пробивай, — сказал он. — Деньги мои.
— Деньги твои, место пустое.
— Место не твоё.
Зоя Павловна усмехнулась, но не зло. Отодвинула от себя пластиковую коробку с мелочью, пробила второй билет и положила его рядом с первым. На втором тоже было написано: Карасевка. Место 7.
Место у окна.
Николай Семёнович забрал билеты, сложил их вместе и спрятал во внутренний карман куртки, где уже лежали квитанция за свет, список лекарств для соседки Ираиды и пакетик с двумя шурупами. Шурупы он носил третий день: в Карасёвке у клуба снова болталась ручка, и всякий раз он забывал отвертку.
Телефон завибрировал как раз тогда, когда он отошёл от кассы.
На экране было: Юля.
Он дождался третьего звонка. Не из гордости. Просто нужно было успеть вытереть пальцы о куртку, будто дочь могла услышать по голосу, что он держал билет.
— Пап, ты где?
Она говорила быстро. В её голосе всегда теперь был коридор: люди рядом, дверь открывается, кто-то ждёт подписи.
— На вокзале.
— Я так и знала.
— А где мне быть? На огороде снег.
— Пап, сегодня слушания по маршрутам. Ты же помнишь?
— Помню.
— Не приходи, пожалуйста.
Он присел на край металлического кресла. Кресло было холодное даже через пальто. Рядом девочка лет десяти ела сухарики из пакета и смотрела, как её мать ругается с кем-то в мессенджере.
— Почему?
Юля выдохнула. Не в трубку, а куда-то в сторону.
— Потому что это рабочая встреча. Там перевозчик, район, старосты. Там не семейный разговор.
— Я не про семью.
— Ты всегда говоришь, что не про семью.
Он посмотрел на объявление. Там были мелкие буквы: "предварительная запись не менее чем за сутки". В Карасёвке половина людей не умела записываться ни за сутки, ни за неделю. Ираида, например, звонила с кнопочного телефона, где батарейная крышка была заклеена скотчем.
— Я пассажир, — сказал Николай Семёнович. — У меня билет.
— Один?
Он молчал.
Юля тоже помолчала. И от этого молчания в трубке стало теснее, чем от любых слов.
— Пап, я прошу тебя нормально. Не надо опять доставать эти билеты. Не надо говорить при всех, что я тебя бросила. Мне не пятнадцать лет.
— Я такого не говорил.
— Ты говорил не словами.
В зале объявили посадку на рейс до Нарышкина. Старый динамик проглотил половину согласных, и люди всё равно поднялись: каждый здесь давно научился понимать не слова, а ритм автовокзала.
— Юль, — сказал он мягче, — если автобус снимут, Ираиде на перевязку как?
— Мы запускаем заявочную машину два раза в неделю.
— У неё телефона нет нормального.
— Значит, староста будет собирать заявки.
— Староста внука в Тюмень увёз.
— Папа.
Одно это слово она сказала так, будто удерживала дверь плечом. За той дверью была не дочь, а специалист по областным перевозкам. У неё были таблицы, сроки, замечания юристов и начальник, который не любил личных историй в рабочих папках.
— Я приеду, — сказал Николай Семёнович.
— Тогда я уйду со встречи.
Он хотел ответить сразу, но девочка рядом хрустнула сухариком и посмотрела на него с таким интересом, будто он был частью спектакля. Николай Семёнович поднялся.
— Не уходи, — сказал он. — Нехорошо перед людьми.
— Папа, это ты мне говоришь?
Связь оборвалась не сама. Она нажала отбой.
Николай Семёнович ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом сунул его в карман к билетам и пошёл к выходу на платформу, где с жёлтого навеса капала талая вода.
Автобус на Карасёвку стоял третий от края: маленький, белый, с рыжей полосой и пятном ржавчины под дверью. За рулём Галина прижимала путевой лист к рулю и что-то писала шариковой ручкой.
— Опять двоих везём? — спросила она, когда Николай Семёнович поднялся в салон.
— Одного пока.
— Пока — это до какого года?
Он сделал вид, что ищет мелочь, хотя билеты уже купил.
Галина не была злой женщиной. Злые долго на этом маршруте не работали: тут нужно было помнить больные колени, чужие пересадки и поворот у фермы, где автобус заносило даже по сухому. Галина помнила и другое: как Юля когда-то ехала с тяжёлой сумкой и всю дорогу делала вид, что не знает отца через проход.
Николай Семёнович сел на пятое место. Седьмое оставил пустым.
В салон вошли Ираида с перевязанной рукой, почтальонша Нина с мешком и парень в серой куртке. Парень сел, не снимая наушников. Нина поставила мешок рядом с собой и сказала:
— Слышали? Завтра всё, приехали. Будем заявки подавать, как на свадьбу.
— Не свадьба, а транспортная услуга, — сказала Галина.
— Нам от этого легче?
Ираида долго устраивала пакет с лекарствами на коленях. Потом повернулась к Николаю Семёновичу:
— Твоя сегодня будет?
Он посмотрел в окно. По стеклу сползала капля, собирая по дороге пыль.
— На работе она.
— Так ты скажи ей. Она же там при автобусах.
Николай Семёнович усмехнулся:
— Она не при автобусах. Она при документах.
— Документы пусть сами в грязь идут, когда у нас дорогу развезёт, — сказала Нина.
Автобус тронулся.
Первые пять минут все молчали: выезд из Вязовска шёл через ямы, лежачий полицейский у школы и поворот у магазина, где грузовик всегда стоял на полколеса дальше, чем надо.
Николай Семёнович достал из кармана второй билет и разгладил его на колене.
Он не собирался показывать его на слушаниях. Не весь ворох. Только последние. За март, апрель и май. Чтобы было видно: маршрутом пользуются. Чтобы они там, у столов с бутылками воды, не говорили, что Карасёвка пустая.
Пустой была седьмая сидушка.
Деревня пустой не была.
Там Ираида держала козу, Нина разносила пенсии и письма, у клуба болталась ручка, а на кладбище лежала Валя. Николай Семёнович каждый вторник менял у неё в вазе воду, даже зимой, когда вазу приходилось греть ладонями.
Юля говорила: "Пап, ты держишься не за деревню, а за прошлое".
Может быть.
Но прошлое было не картинкой. Оно просило купить бинт, ждало почтальоншу, вставало в пять утра к единственному рейсу, потому что без рейса всё становилось дальше: поликлиника, рынок, банк, люди.
— Николаич, — сказала Галина, не оборачиваясь, — ты в город на слушания с билетами?
Нина перестала возиться с мешком.
— Кто сказал?
— Ты когда врёшь, у тебя уши краснеют, — сказала Галина. — Я с тобой двадцать лет езжу.
— Не двадцать.
— Семнадцать. Большая разница?
Ираида тихо засмеялась. Парень поднял глаза, понял, что смеются не над ним, и снова уткнулся в телефон.
— Я не ругаться, — сказал Николай Семёнович.
— Ты не умеешь не ругаться, когда речь про Юльку.
— Не называй её так.
Галина посмотрела на него в зеркало.
— Вот видишь.
Николай Семёнович хотел ответить, но автобус качнуло на выбоине. Второй билет сполз с колена, упал в проход и лег синей полосой вверх. Парень в серой куртке поднял его и протянул Николаю Семёновичу.
— Спасибо.
Парень кивнул и вдруг сказал:
— А зачем два, если едете один?
Вопрос прозвучал просто, без насмешки. От этого стало хуже.
Николай Семёнович взял билет, но не спрятал.
— Место держу.
— Для кого?
Нина резко повернулась к парню:
— Много знать будешь, пешком пойдёшь.
— Да я так.
Галина притормозила перед переездом, хотя поездов по этой ветке не было уже восемь лет. Шлагбаум торчал поднятой рукой.
— Он для дочки держит, — сказала Ираида.
В салоне стало неловко. Не тихо, а именно неловко: шуршание пакета, скрип сиденья, кашель Галины, которая нарочно кашлянула слишком громко.
Николай Семёнович повернулся к окну.
В семнадцать лет Юля уезжала отсюда с синей папкой документов. Он нёс её чемодан до салона, хотя она просила не надо. Палыч-водитель сказал тогда: "Ну, Юлька, в люди выбивайся", и весь автобус засмеялся ласково, деревенски. Юля не засмеялась. Она только забрала чемодан и сказала:
— Пап, можно я сама?
Он услышал только "сама" и обиделся. Не понял, что дочь просила отпустить не чемодан, а её саму из общей деревенской ладони.
После Валиной смерти он стал приезжать без предупреждения: в общежитие, к съёмной квартире, потом в офис. Однажды охранник спросил фамилию, а Николай Семёнович по привычке сказал: "Я к дочери". Юля вышла белая, в строгой блузке, и первым делом посмотрела не на него, а по сторонам.
Тогда он впервые подумал: стыдится. И не спросил, чего именно.
Автобус въехал в Карасёвку, когда начало темнеть: вдоль старых тополей, мимо закрытого магазина "Хлеб", к остановке у клуба. На клубной двери висела ручка, которую Николай Семёнович третий день собирался прикрутить.
— Завтра во сколько в город? — спросила Нина, поднимая мешок.
— В семь двадцать, — сказала Галина. — Если рейс не снимут ещё ночью.
— Не снимут, — сказал Николай Семёнович.
Галина выключила двигатель. Тишина после автобуса всегда казалась слишком большой.
— Николаич, — сказала она, когда остальные вышли. — Ты с билетами аккуратнее.
— В смысле?
— В прямом. У них не только продажи. У них посадка, валидатор, путевые. Если ты место покупал, а человек не ехал, оно нам сейчас боком выйдет.
Он стоял в проходе, держась за спинку сиденья.
— Каким боком?
— Таким, что в отчёте пассажир есть, а по факту нет. Они скажут: данные грязные. Скажут, деревня сама рисовала пассажиров.
— Я не рисовал. Я платил.
— Я знаю.
— Так в чём разница?
Галина сняла очки и потёрла переносицу.
— Разница в том, что ты билетами не только маршрут держал.
Он понял, но сделал вид, что нет.
— Чего ты хочешь?
— Чтобы завтра ты говорил про Ираиду, про Нину, про детей, про дорогу. А не про Юльку.
— Она моя дочь.
— Она ещё и человек на работе, которого ты каждый раз вытаскиваешь на площадь без пальто.
Эти слова ударили не сразу. Сначала Николай Семёнович возмутился: кто она такая, чтобы говорить про его дочь? Потом увидел в зеркале автобуса своё лицо — красное, упрямое, с мокрыми седыми волосами под шапкой — и вдруг вспомнил Юлю в офисном коридоре. Она стояла тогда без пиджака, в одной блузке, и держала ладони на локтях, будто ей холодно.
— Не учи, — сказал он.
Галина кивнула.
— Не буду. У меня завтра, может, последний рейс. Мне бы свой руль донести.
Он вышел.
Дома было натоплено слишком сильно. Николай Семёнович включил свет, снял куртку, достал из кармана оба билета и положил их на кухонный стол.
Второй билет лежал рядом с первым, как упрёк.
Он достал из шкафа папку. Там были билеты за три года: тонкие прямоугольники с синей полосой, датой, временем и тем самым "Карасевка" без двух точек. Когда-то он начал собирать их для Юли. Хотел показать: вот, каждый раз было место.
Потом сам понял, как это выглядит.
Не как любовь.
Как счёт.
Он завязал папку бечёвкой и поставил чайник. На стене висела фотография: он, Валя и Юля на фоне клуба. Юле там четырнадцать, волосы собраны в хвост, на лице выражение девочки, которая уже стесняется родителей, но ещё не знает, что это можно скрывать.
— Валя, — сказал он в пустую кухню, — ты бы ей позвонила.
Чайник щёлкнул.
Николай Семёнович налил чай, не попал ложкой в сахарницу, рассыпал сахар по клеёнке и вдруг стукнул кулаком по столу. Раньше злость хотя бы двигала: сходить, сказать, добиться, встретить, купить. Теперь она только стучала внутри, как пустой автобус по плохой дороге.
Он взял телефон и написал Юле: "Я завтра буду. Говорить буду про маршрут."
Ответ пришёл через двадцать минут.
"Пожалуйста, без билетов."
Он набрал: "Билеты про маршрут".
Стер.
Написал: "Понял."
И долго смотрел на это слово. Маленькое, чужое, будто его написал кто-то более умный.
Утром Карасёвка стояла в сером мокром снегу. У клуба Николай Семёнович прикрутил ручку, пока ждал автобус. Два шурупа вошли плохо, пришлось подложить щепку. Нина пришла с блокнотом.
— Я фамилии записала, — сказала она. — Кто ездит. Не все, конечно. Михалыч ругался, что его переписывают, как перед войной.
— Дай.
— Не дам. Сам потеряешь. Я на слушаниях скажу.
— Ты поедешь?
— А кто им объяснит, что у нас не музей под открытым небом?
В автобусе народу было больше обычного: старуха с палкой, двое мужчин с фермы, школьница Лена, Нина, Ираида, парень в серой куртке. Николай Семёнович сел ближе к двери. Седьмое место заняла Лена и сразу уснула, прислонившись лбом к стеклу.
Ему почему-то стало легче.
Галина посмотрела в зеркало, увидела Лену на седьмом месте и ничего не сказала.
В районной администрации слушания проходили в актовом зале, где на сцене стояли искусственные берёзки после школьного праздника. На столах у комиссии были бутылки воды, бумажные стаканчики и таблички с фамилиями. Микрофон гудел, если к нему подходили слишком близко.
Юля сидела справа от начальника отдела. Волосы у неё были короче, чем он помнил. На ней был тёмный жакет и маленькие серьги. Она увидела отца сразу; подбородок дрогнул, но глаза она не отвела.
Он сел в третий ряд, рядом с Ниной.
Начали с цифр. Перевозчик говорил ровно: загрузка, топливо, дефицит водителей, безопасность, износ. Слова были не злые, но от них Карасёвка становилась строкой, которую можно удалить и не испачкать руки.
Потом дали слово жителям.
Первым вышел мужчина с фермы. Сказал путано: если рабочие не смогут ездить, ферма встанет.
Потом Нина подошла к микрофону со своим блокнотом.
— Я почтальон, — сказала она. — Мне бы красиво говорить, но я письма ношу, не речи. По этому автобусу город к нам ещё как-то относится. Ираида Петровна ездит на перевязку. Лена — в колледж. У Михалыча жена в больнице. У нас если машина сломалась, человек дома сидит, как наказанный.
Микрофон коротко взвизгнул.
Юля что-то записывала.
— Нам говорят: заявка за сутки, — продолжала Нина. — А если давление ночью? А если ребёнка из колледжа отпустили раньше? Вы же не хлеб по заявке привозите. Вы людей возите.
В зале зашумели.
Николай Семёнович смотрел на дочь. Она подняла глаза на Нину, потом на зал, потом на бумаги перед собой. Ему показалось, что она сейчас скажет что-то правильное и холодное. Но Юля молчала.
Начальник отдела поблагодарил Нину и пригласил следующего.
Николай Семёнович не собирался вставать. Правда. Он держал папку на коленях и чувствовал под пальцами узел бечёвки. Галиныны слова сидели в нём, как заноза: "Не про Юльку".
Но потом перевозчик сказал:
— При всём уважении, за последние месяцы по рейсу часто продаются билеты без фактической посадки. Мы понимаем эмоциональную сторону вопроса, но статистику это не укрепляет, а наоборот затрудняет объективную оценку.
Несколько человек повернулись к Николаю Семёновичу.
Не все. Но ему хватило.
Юля медленно закрыла ручку колпачком.
Он встал.
— Это я покупал, — сказал он с места.
Начальник отдела нахмурился:
— Представьтесь, пожалуйста, у микрофона.
Николай Семёнович пошёл к стойке. Он не боялся зала. Он боялся сказать не то, после чего Юля опять уйдёт в коридор и будет стоять без пальто.
— Говорите ближе, — попросил кто-то.
Он наклонился к микрофону.
— Синицын Николай Семёнович. Карасёвка.
Гул в колонке стал тише.
— Это я покупал лишние билеты. Не перевозчик. Не староста. Не деревня. Я.
Он услышал, как Нина шепнула в третьем ряду: "Ну куда ж ты".
— Зачем? — спросил начальник отдела.
Вопрос был рабочий. Но зал ждал другого ответа.
Николай Семёнович посмотрел на Юлю. Она сидела неподвижно. Только пальцы у неё были сцеплены так крепко, что костяшки побелели.
— Сначала для дочери, — сказал он.
Зал сразу стал живым: в цифрах появилась чужая семья.
Он поднял ладонь.
— Подождите. Не как вы думаете. Я думал: будет место, если она приедет. Глупо. Потом понял, что глупо. Но продолжил покупать, потому что не хотел, чтобы рейс выглядел пустым. Это тоже глупо.
Никто не смеялся.
— Я заплатил за эти билеты. Но пассажиров на них не было. Значит, считать их как людей нельзя. Если из-за меня данные испорчены, вычеркните. Только не вычёркивайте Ираиду, Лену, Нину с мешком и Галину, которая знает, где нас на дороге бросает. Я свою глупость признаю. А деревня не глупость.
Он хотел на этом закончить, но слова, видимо, впервые за долгое время пошли не по старой колее.
— И ещё. Дочь моя здесь работает. Она мне ничего не должна по этой работе. Я ей много лет выставлял счёт, сам не понимая. Вот, мол, я жду, я покупаю, я помню. Это плохой счёт. Его к маршруту не прикладывайте.
Юля опустила голову.
Начальник отдела кашлянул.
— Спасибо. Ваша позиция понятна.
— Не понятна, — сказал Николай Семёнович.
В зале кто-то хмыкнул.
Он сам удивился своей дерзости, но уже стоял у микрофона и не мог уйти на половине.
— Позиция такая: если рейс нельзя оставить каждый день, оставьте хотя бы три дня с твёрдым расписанием. Не заявочным. У нас люди не всегда заранее знают, когда им плохо станет. И не все могут просить.
Он отошёл от микрофона, пока не начал говорить лишнее.
К месту вернулся под шум. Нина не посмотрела на него, но подвинула стул, чтобы он сел удобнее. Это у неё означало одобрение.
После слушаний люди толпились в коридоре, спорили, спрашивали, кому оставлять телефоны. Николай Семёнович хотел уйти сразу, но Юля догнала его у окна, где на подоконнике стоял засохший фикус.
— Пап.
Он остановился.
Вблизи она выглядела усталой. Не городской, не чужой, просто женщиной, которая утром красилась в спешке и забыла стереть точку туши под ресницей.
— Ты хорошо сказал, — произнесла она.
— Не надо меня хвалить.
— Я не хвалю. Я говорю.
Они стояли между окном и стендом "Государственные услуги онлайн". Люди проходили мимо; семейная часть, видимо, закончилась.
— Я правда не хотела, чтобы ты приходил, — сказала Юля.
— Понял.
— Не понял.
Он усмехнулся:
— У тебя всё время "не понял".
— Потому что ты слышишь половину.
Он хотел обидеться. Старое движение уже поднялось в нём: сказать, что слышал он достаточно, что это она не звонит, что это она стыдится. Но после микрофона и папки с билетами у него не осталось прежней силы для обиды.
— Скажи вторую, — попросил он.
Юля посмотрела на фикус. На одном листе была пыльная капля воды.
— Мне было не стыдно, что ты из Карасёвки. Мне было стыдно, что все при тебе видели меня маленькой. Ты заходил в мою жизнь и сразу рассказывал людям, как я боялась темноты, как любила пирожки, как мама меня заплетала. Ты думал, это любовь. А я стояла рядом взрослая и исчезала.
Он молчал.
— В общежитии девочки потом спрашивали: "Это твой папочка? Как мило". В офисе охранник неделю называл меня "дочка". Не Юлия Сергеевна, не Синицына, просто дочка. Ты не хотел плохого. Но мне приходилось каждый раз заново доказывать, что я не место семь у окна.
Он опустил глаза.
На полу у стены лежала скрепка. Кто-то наступил на неё, и она стала кривой.
— Я думал, ты меня стесняешься.
— Иногда стеснялась, — сказала Юля.
Он поднял голову.
Она не отвела взгляд.
— Стеснялась. Когда ты спорил с кондуктором из-за трёх рублей. Когда приносил банки, а я просила не приносить. Когда звонил моей начальнице, потому что я не отвечала. Я не горжусь этим. Но если ты хочешь правду, она такая: мне бывало за тебя стыдно. И за себя тоже.
Он почувствовал странное облегчение. Не хорошее. Как когда нарыв наконец вскрыли, и боль стала острой, но честной.
— А сейчас?
Юля чуть улыбнулась, устало.
— Сейчас я сама работаю с людьми, которые звонят начальникам, пишут жалобы, требуют невозможного, потому что у них больше ничего не осталось. И иногда думаю: вот оно, папино племя.
— Племя, значит.
— Упрямое.
— Это да.
Они оба почти улыбнулись, но не удержали.
Юля достала из папки лист.
— Решение сегодня не окончательное. Ежедневный рейс снимут, это почти точно. Но можно оставить понедельник, среду, пятницу по расписанию и добавить заявочную машину на субботу. Если район даст список регулярных пассажиров и причины поездок. Не диагнозы, просто категории: работа, учёба, медицина, почта.
— Нина список собрала.
— Я видела.
— Ты поможешь?
— По работе — да. Как дочь — я не обещаю больше, чем могу.
Он кивнул, хотя внутри всё сжалось.
— А сколько можешь?
Юля долго молчала.
— Приехать в воскресенье. На один день. Без объявления деревне.
Он хотел сказать: "Конечно". Хотел сразу спросить, каким рейсом, что приготовить, не надо ли встретить у поворота. Все эти слова уже толпились в горле, как пассажиры у двери.
Он проглотил их.
— Хорошо, — сказал он.
Юля посмотрела внимательно, будто проверяла, не спрятан ли в этом "хорошо" старый крючок.
— И билет я куплю сама.
Вот тут он всё-таки обиделся. Не сильно, но мгновенно: будто она отняла у него последнюю разрешённую заботу.
Юля увидела.
— Пап.
— Что?
— Мне нужно самой.
Он вспомнил чемодан у автобуса, её "можно я сама", своё глухое сердитое сердце.
— Купишь сама, — сказал он.
Она выдохнула.
— Спасибо.
Слово было маленькое. Не за жизнь, не за любовь, не за все годы. За один билет. Может, с этого и надо было начинать.
На обратный рейс в Карасёвку Николай Семёнович купил один билет.
Зоя Павловна, которая в тот день подменяла кассиршу на районном вокзале после обеда, посмотрела на него через стекло.
— Один?
Он положил деньги в лоток.
— Один.
Она не стала ничего говорить. Только пробила билет и почему-то поставила на нём две точки над "ё" ручкой. Карасёвка.
В автобусе место семь заняла Ираида. Она сначала спросила, свободно ли, потом смутилась и села, не дожидаясь ответа. Николай Семёнович держал папку на коленях. На слушаниях он оставил часть билетов комиссии, но лишние забрал обратно: не как доказательство, а как мусор, который нельзя выбросить на чужой стол.
У клуба в Карасёвке уже темнело. Ручка держалась крепко. Нина сказала, что завтра надо собрать подписи правильно, с адресами и телефонами родственников, у кого есть. Галина буркнула, что если им оставят три дня, она всё равно будет ругаться: дорогу никто не починил.
Жизнь не стала хорошей. Просто снова раздала всем работу.
В субботу он не позвонил Юле ни разу.
Это оказалось тяжелее, чем слушания. Утром он хотел спросить, во сколько она приедет. Днём — что купить. Вечером — помнит ли она, что в Карасёвке связь у магазина лучше, чем у дома. Каждый раз он открывал её имя и клал телефон обратно.
Вместо звонков он ходил по деревне с Ниной.
У Михалыча записали: больница, жена, два раза в неделю. У Лены: колледж, понедельник и пятница. У Ираиды: перевязки до конца месяца. У старой Анны Максимовны телефона не было, зато был племянник в Вязовске; Нина перезвонила и проверила номер.
— Вот это данные, — сказала Нина, когда они сидели у неё на кухне и переписывали список начисто. — Не твои романтические билеты.
— Не романтические они.
— А какие?
Николай Семёнович подумал.
— Испуганные.
Нина посмотрела на него поверх очков и ничего не сказала. Иногда она умела лучше всех не говорить.
В воскресенье он пришёл на остановку за сорок минут до рейса, вернулся домой и снова пришёл за двадцать.
Галина, стоявшая у автобуса с бумажным стаканом кофе, увидела его и покачала головой.
— Ты как маятник.
— Я просто мимо шёл.
— У нас тут все мимо ходят с расчёской в кармане?
Он машинально потрогал карман. Расчёска действительно была там, хотя волосы после шапки всё равно лежали как мокрая трава.
— Не смейся.
— Я не смеюсь. Я водитель, я фиксирую пассажирское состояние.
Автобус из Вязовска появился на повороте в 12:16. Для этого маршрута это были почти точные часы.
Николай Семёнович стоял у клуба. Не у самой двери автобуса. На два шага дальше.
Сначала вышла женщина с пакетом из аптеки. Потом парень с рюкзаком. Потом Юля.
На ней была не городская блузка, а тёплая куртка с капюшоном. В руке она держала маленькую сумку и бумажный билет, сложенный пополам.
Он сделал шаг и остановился.
Юля сама подошла.
— Привет.
— Привет.
Галина за их спинами громко хлопнула боковой дверцей для инструментов и сказала:
— Я через пять минут обратно не повезу. Кто передумал, поздно.
Юля улыбнулась первой.
— Я не передумала.
Николай Семёнович посмотрел на билет в её руке.
— Дали с "ё"?
— Нет, — сказала она. — Я сама дорисовала.
Она развернула билет. На нём было напечатано "Карасевка", а над буквой стояли две синие точки. Чуть кривые. Её рукой.
Старое желание сказать что-нибудь большое — про мать, дом, ожидание — поднялось и попросилось наружу. Он успел его остановить. Большие слова опять сделали бы из её приезда доказательство.
— Пойдём, — сказал он. — У клуба ручку починил. Проверишь.
Юля посмотрела на него, будто не сразу поняла. Потом кивнула.
Они пошли рядом по мокрой дороге. Не обнялись. Не объяснили деревне, что произошло. Нина смотрела из окна почты и не вышла.
У клуба Юля дёрнула ручку. Ручка держалась.
— Крепко, — сказала она.
— Щепку подложил.
— Как всегда.
Он хотел возразить, что не как всегда, но промолчал. Не всё старое надо ломать. Иногда старому способу достаточно перестать держать человека за рукав.
Вечером Юля сидела на кухне за Валиным местом и переписывала с Ниной список пассажиров в таблицу. Николай Семёнович чистил картошку. Один раз он начал рассказывать, как Юля в детстве боялась автобуса без кондуктора, и осёкся.
— Что? — спросила она.
— Не сейчас.
Она поняла. Не всё, но достаточно.
После ужина он достал из кармана старые лишние билеты. Рвать их не стал: слишком красиво, слишком на показ, даже если никто не видел. Он отнёс их в сарай и положил в коробку с ненужными шурупами, старыми ручками и треснувшими петлями.
Вещи, которые когда-то держали, но больше не должны.
На следующий день Юля уехала утренним рейсом. Сама купила билет, сама несла сумку. Николай Семёнович дошёл с ней только до клуба и дальше не пошёл.
— Ты не проводишь? — спросила она.
Вопрос был осторожный. Не просьба и не укол.
Он посмотрел на автобус и на седьмое место у окна, где сегодня сидела Лена с рюкзаком.
— Провожу отсюда.
Юля кивнула.
Перед посадкой она вдруг вернулась и поцеловала его в щёку. Быстро, неловко, почти сердито.
— Я позвоню, когда доеду, — сказала она.
Он мог ответить: "Я буду ждать". И это была бы правда.
Но он сказал:
— Хорошо.
Автобус тронулся. Николай Семёнович стоял у клуба, пока рыжая полоса не исчезла за тополями. Потом достал из кармана свой билет до Вязовска: после обеда нужно было отвезти список и купить Ираиде бинты.
На билете снова не было двух точек.
Он достал ручку, хотел поправить, но передумал. Пусть сегодня будет как напечатали.
А вечером, когда он вернулся последним рейсом, Галина остановила автобус у клуба и сказала:
— Николаич, место семь свободное. Не купил?
Он поднялся с пятого места, взял пакет с бинтами и ответил:
— Кому надо, сам купит.
Галина усмехнулась:
— Умный стал?
— Нет, — сказал он. — Просто билет нынче дорогой.
И вышел в Карасёвку, где ручка у клуба держалась, автобус ещё не сняли, а на кухонном столе лежала Юлина записка: "Пап, не потеряй список. И не звони начальнице. Я сама".
Он прочитал её два раза.
Потом взял отвертку и пошёл к почте: Нина говорила, что у неё заедает замок.
Помочь можно было и так.