Введение
в 1864 году была австро-датско-прусская война, которую Дания с разгромом проиграла. Одним из важнейших эпизодов была битва при Дюббёле, в ходе которой датские войска потеряли почти 5 тысяч человек из 11 тысяч.
По итогам войны Дания потеряла Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург, а это примерно треть своей территории и около полумиллиона подданных. С тех пор определилась вся внешняя политика Копенгагена на следующие полвека.
Когда в 1914 году загремела Первая мировая, Дания не колебалась ни секунды. Датчане знали точно, что одно неверное движение и немецкая армия войдёт в Ютландию за считанные дни. И на этот раз немцы церемониться не станут.
Статья является частью большого цикла, с которым можно ознакомиться:
Политика «меньшего зла»
Итак, 1864 год отгремел. Дания, ещё вчера бывшая хоть и небольшой, но гордой монархией с имперскими замашками (датский король владел Шлезвигом, Гольштейном, Исландией, Гренландией и ещё кучей островов), превратилась в страну, которой только что популярно объяснили её истинное место в табели о рангах. Амбиции? Забудьте.
Дания слишком мала и слишком близка к Германии, чтобы позволить себе роскошь выбора. Любой военный союз с Францией, с Британией, с Россией, означал бы, что в случае конфликта немецкая армия промарширует через Ютландию быстрее, чем союзники успеют прислать хоть один полк. А второго Дюббёле никто не хотел.
Король Кристиан IX, правивший аж до 1906 года, стал живым воплощением этой травмы. Он, кстати, был отцом сразу трёх европейских монархов. Его дочь Александра вышла за британского Эдуарда VII, сын Георг стал королём Греции, а дочь Дагмара – русской императрицей Марией Фёдоровной, женой Александра III. По идее, такая родня могла бы вскружить голову кому угодно. Но Кристиан IX, прозванный "тестем Европы", на внешнюю политику смотрел с мрачным скепсисом. Родственные связи – это прекрасно, но когда прусские пушки стреляют, они не спрашивают, кто там у тебя зять.
Поэтому с 1864 года Дания последовательно уклонялась от любых военных альянсов. Ей предлагали вступить в союз с Францией при Наполеоне III – отказалась. Намекали на сближение с Россией при Александре III – вежливо поблагодарила и спряталась за нейтралитет. Даже когда кайзер Вильгельм II в 1907 году неофициально зондировал почву на предмет датско-германского сближения, Копенгаген ответил уклончиво. Мол, мы люди маленькие, мы ни с кем не дружим против кого бы то ни было.
Парадокс в том, что эта политика была одновременно и проявлением слабости, и формой мудрости. Слабость, потому что Дания действительно не могла себя защитить. Мудрость, потому что признать свою слабость и построить на этом стратегию целая страна смогла не сразу. И уж точно это было куда умнее, чем бряцать оружием, как пытались делать некоторые другие малые страны (и кончили плохо).
Демилитаризация и оборона
И вот тут, конечно, легко впасть в заблуждение. Если Дания отказалась от союзов и приняла политику "меньшего зла", значит ли это, что она вовсе махнула рукой на оборону? Нет, нет и ещё раз нет. Датчане были с пораженческой травмой, но не глупы. И они прекрасно понимали, что нейтралитет, не подкреплённый никакой военной силой, это приглашение к оккупации.
К 1914 году датская армия мирного времени насчитывала около 14 тысяч человек. С мобилизацией – около 60 тысяч. Германская армия только в первом эшелоне выставляла под два миллиона штыков. То есть датчане могли противопоставить немцам примерно… ничего. И это они понимали.
Главным оборонительным активом Дании были проливы. Большой Бельт, Малый Бельт и особенно Эресунн – узкие горлышки, контролирующие вход в Балтийское море. Датчане потратили десятилетия на то, чтобы превратить эти проливы в смертельную ловушку для любого агрессора.
Вокруг Копенгагена выросла целая система береговых фортов – Шарлоттенлунн, Трекронер, Миддельгрунд, Флакфортет. Мощные орудия Круппа, купленные у немцев, прикрывали подходы к столице. Проливы были размечены под минные заграждения, которые планировалось выставить в первые же часы конфликта.
Был ещё один любопытный элемент – Копенгагенская укреплённая позиция. По сути, это был гигантский лагерь, способный вместить до 100 тысяч человек, куда в случае вторжения эвакуировали бы правительство, армию и часть населения.
Но самое поразительное – это то, чего у Дании не было. Не было наступательных планов. Вообще. Никаких планов вторжения в Германию, никаких сценариев "освобождения Шлезвига" силами датской кавалерии. Возможно я плохо ищу, но ничего подобного нигде нет и в помине.
Экономическая зависимость от Германии
Дания была завязана на Германию не столько политически или военно, сколько экономически. И эта зависимость была куда глубже, чем у Швеции.
Шведы, как мы помним, поставляли немцам руду – товар стратегический, штучный, но не повседневный. А датчане кормили Германию. В прямом смысле слова. До войны около 50% датского экспорта шло в Германию. Половина! Это не опечатка. Бекон, масло, яйца, сыр, живой скот, рыба – всё это гигантским потоком текло через границу в Ютландии и морем в немецкие порты. Британцы, главные конкуренты немцев на продовольственном рынке, покупали датскую продукцию куда менее охотно, предпочитая своё, имперское.
Теперь посмотрим на импорт. Примерно 70% датского импорта шло из Германии. Уголь, без которого встала бы промышленность и отопление, был немецкий. Химикаты и удобрения, необходимые для сельского хозяйства, были немецкие. Даже значительная часть промышленных товаров, от станков до паровых котлов, имела германское происхождение. Датская экономика была встроена в германскую как аграрный придаток, обслуживающий потребности растущей индустриальной империи.
Вот тут и кроется главное отличие от той же Швеции. Шведы могли позволить себе лавировать между блоками, ведь у них была руда, которая нужна всем, и золотой запас, позволявший пережить бурю. Датчане же сидели на продовольствии – товаре, который в мирное время покупают охотно, а в военное реквизируют даром. И если бы Копенгаген попытался переориентироваться на Антанту, Берлин просто перекрыл бы уголь. А без угля датская экономика умерла бы за месяц. И никакие британские эсминцы не помогли бы.
Так что в 1914 году Дания была нейтральна не только из-за страха перед немецкими штыками, но и из-за простого экономического расчёта. Воевать с Германией – значит потерять главный рынок сбыта и единственный источник топлива. Дружить с Антантой – значит разозлить Берлин, который контролирует твою границу. Выбор был, прямо скажем, невелик. И датчане выбрали то, что выбрали.
Нейтралитет как инстинкт самосохранения
Дания в 1914 году была уникальным случаем среди нейтралов. Ее нейтралитет был физиологическим рефлексом, выработанным, как у собаки Павлова, на опыте 1864 года.
Вот есть Швеция, которая сто лет не воевала и смотрела на мир с чувством собственного достоинства, а есть Дания, которая полвека назад пережила катастрофу, потеряла треть территории и с тех пор ходит по международной арене очень аккуратно. Шведский нейтралитет был уверенным. Датский – вынужденным.
Но именно это и спасло Данию. Не было никаких иллюзий, никаких красивых слов о "национальном возрождении", никаких планов вернуть Шлезвиг силой.
Конечно, у такого нейтралитета была своя цена. Экономическая зависимость от Германии, страх перед оккупацией, невозможность проводить самостоятельную внешнюю политику, но альтернатива была проста и страшна. И датчане выбрали меньшее из зол.
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора", а также благодарность тем, кто поправляет/дополняет материал! Очень рад, что на канале собралась думающая аудитория!
Все статьи по этому циклу и ссылки на них вы можете увидеть здесь: