Вот и Покров прошел, а муж не вернулся... Хотя и обещал, что приедет с первым обозом.
Каждый день Пульхерия с робкой надеждой прислушивалась к каждому звуку во дворе и на улице. Вдруг это Макар?! Вот удар, хруст, пауза. Удар, хруст, пауза – это Яков колет дрова во дворе. Размеренно, будто вся жизнь еще впереди, спешить некуда. Легкий перестук копыт – живность мается в хлеве.
Хоть и большой построен сарай, а все равно тесно коровам и козам после вольного выгула на летних пастбищах. В печи трещит огонь, булькает в горячем зеве обед в горшках.
Вот в горнице скрипит скамья под свекром Климом, который устраивается поудобнее.
Кряхтел он тяжело и постанывал из-за больной спины. День выдался тяжелый, свекор намолол три воза и теперь изнывал от боли. Привычные домашние звуки. Но среди них так и не звенел ямщицкий колокольчик на дороге, не стучали копыта лошадей, не был слышен голос Макара.
Пульхерия со вздохом принялась за работу. Она у крестьянки никогда не кончалась, зато отвлекала от тяжелых мыслей. Вычистила хлев, настелила свежей соломы, насыпала корма многочисленной живности. Когда все, от кур до буренки, были накормлены и напоены, Пульхерия занялась молоком.
Часть на простоквашу, часть в масло взбить, свежее перелить в жбан для свекра. Клим любит после ужина полакомиться нежной тюрей.
Руки ее натруженные, красные от вечных хлопот, действовали ловко, работу крестьянскую Пульхерия знала хорошо. Хозяйкой она была сноровистой и шустрой. Как стемнело, подала ужин на стол, потом посуду мыла, возилась у печи, пока от усталости ноги не перестали держать.
Даже когда домашние дела были закончены, Пульхерия не легла на лавку. Хотя свекор уже густо храпел за занавеской. И вместе с ним была окутана сном вся деревня Холмогоры.
Ни лая собак, ни разговоров, лишь сонная тишина глубокой ночи.
Она прислушалась к храпу, треску лучины – спят ли. Подождала еще, а потом на цыпочках пробралась к сундуку. Потянула тяжелую крышку и достала заботливо припрятанную между кусков беленого полотна тетрадку. Серая бумага, сшитая суровой ниткой, углы замусолены. Отец сам сделал эту тетрадку за год до того, как ушел. И Пульхерия берегла ее, как память.
Каждый день она делала записи в тетради, тоже как отец учил. Он гладил по голове дочку за кривые цифры и буквы и гудел в бороду:
– Взглянешь и сразу труд свой видишь. Понимаешь, не зря горбился, не зря жизнь живешь свою. Никого не обманул, кусок хлеба свой крестьянский честно заработал.
Огрызком карандаша Пульхерия вывела старательно: «За неделю смолото четырнадцать пудов ржаной, шесть пшеничной. Фома-бочар задолжал за помол с Ильина дня. Лука-скорняк привозил мешок ячменя на помол».
Все, что случилось на семейной мельнице сегодня.
Яков, ее деверь, завозился на печи, свесил лохматую голову вниз. Сонно посмотрел на Пульхерию, которая захлопнула тетрадку, сунула между полотном и села ровно, сложив руки на коленях.
Деверь хрипло попросил:
– Воды подай испить.
Она кинулась к кувшину. Яков сделал несколько больших глотков, а перед тем как исчезнуть в глубине полатей, пробормотал:
– Ложись, умаялась же.
И от его ласкового упрека стало одновременно тепло и… стыдно. Будто он сделал что-то запретное, заглянул туда, куда не велено.
Пульхерия отвела глаза от его сонного лица, деверь нырнул назад в темноту.
Она торопливо вытерла руки о сарафан и наконец отправилась к своему месту на широкой лавке в углу. Да только так и не смогла уснуть до рассвета. Слишком просторно ей было, две подушки, большая перина. Да все пустое, когда нет Макара на супружеском ложе.
А когда он вернется домой – никому не ведомо.
***
Вернулся Макар домой через неделю после Покрова, когда его уже не ждали. Даже спокойный, степенный Клим стал расспрашивать всех, кто приезжал на мельницу с зерном, не видели ли его сына на ярмарке или в дороге оттуда.
Приехал Макар на почтовой телеге. Чуб длинный висит, лицо румяное, с головы до ног одет в обновки – рубаха, картуз, жилет шелковый, как у купца, сапоги отливают блеском.
В руках узел большой, при виде которого у Пульхерии, что встречала мужа у ворот, потеплело в груди.
Неужто Макар, скупой на ласку, привез ей подарок?
Но он прошел мимо нее равнодушно, как мимо столба для привязи лошадей. Лишь бросил на пороге:
– Обед постряпала уже? Я голодный, как собака.
Пульхерия поклонилась ему:
– С приездом. Щи, пироги, сейчас на стол подам.
Вот и вся встреча, которой так она ждала.
За столом Макар жену тоже не замечал, разговаривал только с отцом и братом. Рассказывал про ярмарку, про торговлю, про дорогу назад. Хвастался новыми рубахами и штанами, которые, как оказалось, лежали в том большом узле.
Пульхерия подавала миски, убирала хлебные крошки, подливала квас. Когда она села наконец за стол, как и положено рядом с мужем, Макар дернулся в сторону. Будто не жена рядом оказалась, а горячие угли из печи.
Он поспешно утер рот, радость с его лица стекла.
– После дороги уставший, отдохну.
Отец его вдруг остановил и кивком головы приказал «ступай за мной».
Они ушли в переднюю горницу, говорили вполголоса. Да только стенка была тонкая, две доски и глиняная обмазка. И Пульхерия, которая носила остатки обеда в погреб, слышала каждое слово.
Клим гудел степенно, но с нажимом:
– Стар я уже, помощь мне нужна на мельнице, Макар. Внуки мне нужны. Второй год венчаны, а все жена у тебя пустая. Пульхерия – баба работящая, заботливая, вокруг тебя вьется. А ты от нее, как от чумной шарахаешься! Так ведь детки не пойдут, коли от жены будешь лицо воротить.
– От нее несет, батюшка, – Макар говорил громко, без тени стеснения. – Навозом да скотиной. Щами кислыми. Меня от нее воротит. Как же я силой себя заставлю, коли противна она мне? Моська словно блин широкая да некрасивая, нос как картошка, вечно в одном сарафане. И за стол, и в хлев, руки красные, платок дырявый. Тошно смотреть, не то что приголубить.
Кувшин в руках Пульхерии стал тяжелым, будто сделанным из чугуна. Она едва устояла на ногах от услышанного, едва успела поставить кувшин на ступеньку лестницы в погреб. И тут же сама опустилась на нее…
Скрипнула за спиной половица, она обернулась – Яков. Деверь тоже слышал злые слова Макара.
Лицо у Якова было странное, белое, с каменной челюстью. Он молча прошел мимо нее, толкнул дверь в горницу отца, и оттуда донесся его голос, глухой и злой:
– Постыдись, Макар. Такую жену не сыскать во всем мире. Хозяйственная, заботливая. А что сарафан да платок старые, так ты ей новые отчего не привез с ярмарки? Только себе рубах да портков купил, о жене и не подумал! Еще ее и коришь!
Потом дверь хлопнула, и Яков вышел во двор.
Пульхерия осталась у черного квадрата погреба одна. Кое-как снесла кувшин вниз. А там в темноте в отчаянии скинула с себя сарафан и рубаху. Уткнулась лицом в одежду, втягивая осторожно запах от ткани.
Лишь теплый, уютный аромат свежего хлеба, соломы да чистой воды.
И слезы хлынули по щекам. Как же так, почему же Макар говорит, что она так пахнет? Сегодня утром только окинула себя из кадки ледяной водой, чтобы почувствовать утреннюю свежесть.
Ведь она мылась вчера в бане, терла щелоком шею и за ушами. Хлестала себя веником, скребла мочалом. Волосы заплела в свежую косу. Сарафан, рубашку, платок – все постирала и высушила.
А он все равно ворчит, что пахнет..
Хотелось Пульхерии пожаловаться, посоветоваться хоть с кем-то из баб. Неужто так бывает, что и правда мужа от ее запаха воротит?
Да ни с кем она в деревне не водилась. Откуда подругам взяться у чужачки?
Ведь мачеха только рада была избавиться от падчерицы. Собрали приданое в сундук, посадили Пульку на телегу и позабыли о ней, будто и не было. Ни разу и весточки не прислали Пульхерии, хоть и знала она грамоту, читать, считать была обучена.
Взяла Пульхерия коромысло на плечо, хоть кадка была полна воды, отправилась на колодец. Вдруг не будет там обычной толпы баб, можно будет у кого совета спросить.
У колодца она встретила Дуняшку, жену пастуха, молодую и круглолицую. Они венчались в тот же день, что и Пульхерия с Макаром. Да только у Дуняшки после первенца снова выпирал живот под рубахой. И вся она так и светилась от радости. Болтала без умолку обо всем на свете: про мужнины сапоги, про свекровь, которая третий день ест одну репу и всем объявляет, что ей худо.
Пульхерия слушала, и от этой болтовни ей делалось чуть легче. Да только спросить про запах она так и не решилась. Не поймет счастливая Дуняшка ее печали.
Тяжело ступая, ушла Дуняшка, и следом у колодца оказалась старая повитуха. Пульхерия поклонилась ей. Старуху она часто видела на мельнице. Та приносила всего ничего, пару мешков для помола. Но пересчитывала деньги медленно, обстоятельно. И взгляд у нее был такой, что было понятно – привыкла повитуха, что ее слушают.
Старуха с трудом потянула сухими руками, перевитыми венами, ведро на цепи. Пульхерия бросилась ей на помощь, вытянула тяжелое ведро и вылила воду в деревянную бадью. Ей и не в тягость помочь старухе. Руки у нее полны силы, недаром от зари до зари трудится в огромном хозяйстве Клима.
Вот только повитуха вместо благодарности вдруг нахмурилась:
– Что ж ты, девка, тенью ходишь? Плечи подними да смотри прямо. Вины твоей ни в чем нет.
Слов старухи Пульхерия не поняла, только спина у нее вдруг распрямилась. Хоть и не решилась она задать той вопрос, а на душе по-прежнему было тоскливо.
С полными ведрами дошла она до дома. У соседей увидела Якова, который с топором чинил соседке-вдове крышу. Она тяжело вздохнула при виде знакомой широкоплечей фигуры.
Вот Яков – добрая душа, никому не отказывает, то крышу починить, то плотину надстроить. Вот он всем нужен, все ему рады, не то что она, неприкаянная, чужая.
Дурнопахнущая…
В избе Макар снова ругался с отцом. Клим увещевал сына:
– Мельница без наследников, ты старший сын, ты должен дело мое принять. А тебе не надо ничего, только щеголять да по ярмаркам ездить. Что птица перелетная!
При виде Пульхерии они стихли. А Макар вдруг ласково попросил жену:
– Голуба, дорожная одежка совсем истаскалась. Заштопай руками своими золотыми.
От ласкового обращения Пульхерия вспыхнула радостью и с готовностью закивала, мол, сделаю!
Опять до позднего вечера возилась она по хозяйству. И всю ночь потом просидела на улице при лучине, чинила кафтан, чистила сапоги от дорожной пыли, штопала дорожную одежду мужа. А внутри горела надежда: утром увидит ее работу и поймет, как она ему нужна!
Губы у нее сами растягивались в улыбку, когда представляла лицо мужа.
Засветло встали Клим с Яковом, она собрала им на стол, перед тем как свекор с деверем отправились на мельницу. Сама же все поглядывала в свой угол, где сладко и крепко спал Макар, разметавшись во всю ширину лавки.
Только скрипнули ворота, как раздался громкий голос на всю улицу. Пульхерия ахнула.
ВТОРАЯ ЧАСТЬ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ ⬇️⬇️⬇️